Но режиссер, выслушавший эту историю, не прерывая, вдруг заметил, что она содержит ряд аспектов для дальнейшего обсуждения. После он добавил, что события можно было бы рассмотреть в том порядке, в котором они происходили, потому что так легче разложить их по полочкам.
– Да, начнем сначала, – сказал он. – Давай вернемся к запоздалой попытке сборщика дорожного налога попробовать вернуть тебя.
– О'кей, – ответил Камерон, удивляясь и чувствуя облегчение в этом малопривлекательном пункте ухода. – Но я бы хотел пояснить, что упомянул сборщика налога просто для затравки.
– Моя собственная работа свободна от таких рамок, – заметил Готтшалк. – Лично я избегаю историй с началом, серединой и концом. Мне интересны фрагменты и порядок, в котором я их располагаю.
– Может быть, мне стоит нарушить последовательность и начать сначала, – сказал Камерон со смехом.
Режиссер улыбнулся и покачал головой:
– Нет, пролог в таком виде интригует, а поскольку в твоей истории есть целый ряд темных мест, требующих прояснения, давай начнем с этой детали, кажущейся самой незначительной.
Камерон пожал плечами и ответил, что действия сборщика налога скорее всего можно списать на жару.
– Ты уже многое отнес на счет жары, – сказал Готтшалк. – Давай, по возможности, освободим погоду от ответственности и сосредоточимся на другом.
Камерон кивнул, ничего не ответив, но от его внимания не ускользнула правоведческая лексика режиссера. «Он что-то подозревает, – сказал он себе грустно, – немного не туда, и ты можешь себя выдать…»
– Так, если я тебя правильно понял, сборщик налога пытался отговорить тебя идти, выйдя из будки и закричав «Воа!».
– Верно, – сказал Камерон. – И что еще, как не расплавленные мозги, могли быть причиной, что он спутал меня с лошадью?
– Если вообще можно обвинять жару, то, может быть, она подействовала на твою способность слышать, а не на его способность соображать.
– Насколько я знаю, у меня все в порядке со слухом.
– Однако я мог бы смело утверждать, что сборщик налога, выйдя из будки, кричал не «Воа», а что-то фонетически похожее.
– Почему вы так уверены?
– Потому что все радиостанции передавали одни и те же новости.
Камерон сделал глубокий вдох, но обнаружил, что не может сдерживать дрожь в коленях. Он вспомнил, что упоминал радио сборщика налога, но был уверен, что ни словом не обмолвился о своей боязни, что пилот вертолета воспользуется своим передатчиком и доложит о несчастном случае на дамбе. Больше того, он был совершенно в этом уверен, разве не намеренно он исключил упоминание о вертолете из своей истории?
– Вы сказали – все приемники? – спросил он.
– Да, но особенно имея в виду мой и сборщика налога.
– Приемник сборщика налога был неисправен.
– Дело в спутавшихся проводах или неисправной проводке. Эти старые приемники все одинаковы. Когда ты ушел, сборщик налога, должно быть, вернулся в свою будку, нетерпеливо ударил по своему приемнику и был вознагражден последними новостями.
– Я что-то не улавливаю смысл, – сказал Камерон.
– В дневных новостях сообщалось, что переговоры прерваны, и находящиеся на передовой соединения двух дивизий вошли в демилитаризованную зону и начали наступление на Север. Короче, разразилась полномасштабная война.
* * *
Камерон чуть было не сказал, что все еще не понимает, как на него нахлынули воспоминания: сборщик налога звал его сквозь жаркое марево снова и снова, тщетно повторяя абсурдные звуки, действительно фонетически похожие на то слово, которое, как Готтшалк предположил, он слышал. Да, режиссер, должно быть, прав; он кричал другое слово – его значение было искажено той же жарой, приглушившей всплеск, который должен был быть единственным логическим следствием глухого удара камнем… Наконец-то ставший четким смысл случившегося неожиданно «поймал» в ловушку ход мыслей Камерона, отдаваясь в его мозгу неким звуковым эффектом, эхом сопровождающим самые кошмарные и невероятные сны.
Режиссер надел свои толстые очки и пристально посмотрел на него.
– Не стоит тревожиться, – сказал он. – Сообщение было вскоре опровергнуто официально и названо тщательно продуманным враньем. Так что никакой войны нет, по крайней мере полномасштабной. Просто легкий испуг, вызванный чьей-то глупой шуткой. Легкий испуг, которого ты избежал благодаря своей ошибке. Так или иначе, ты же сам видишь, что сборщик налога кричал совсем другое.
– Другое, – пробурчал Камерон. Голова кружилась, словно его мозг, разобранный на части, был помещен в калейдоскоп, в который он сейчас смотрел.
– Что с тобой? – спросил режиссер.
– Устал, – ответил Камерон.
– Неудивительно после всего, что ты пережил. Почему бы тебе не пройти за эту стойку и не присесть? Да… Ну и, распутав один секрет, давай перейдем к другому, кроющемуся за заграждением, через которое ты прошел и вышел на дамбу, не так ли?
– Да, – ответил Камерон с готовностью свидетеля, дающего заранее подготовленные адвокатом показания.
– Или, точнее, на мост.
– Да.
– Теперь водитель автомобиля – человек, которого ты так сразу заподозрил в желании тебя убить, он выехал с другой стороны?
– Да.
– А в конце дамбы были заграждения?
– Я забыл.
– Попытайся вспомнить.
– Кажется, были.
– Значит, водитель остановился, вылез из машины и отставил козлы для пилки бревен, чтобы проехать по дамбе.
– Какое это имеет значение? – сказал Камерон, считая, что режиссер имеет склонность к окольным путям. – Чего вы добиваетесь?
– Мотива, – ответил Готтшалк. – Ты описал все эти события, закончив попыткой покушения на твою жизнь, но где объяснение?
– У меня его нет.
– Ты хочешь сказать, что оно тебя не интересует.
– Возможно, объяснения просто нет.
– Скептицизм – это всегда удобная маска.
– Почему не расположить детали подходящим образом?
– У вас, молодых людей, нет любопытства, – заметил режиссер. – Это от отсутствия надежды. Вы просто зрители.
Вместо