– Послушай, ты. Налей стакан, – презрительно глядя на Илью, пьяно пробормотал Гурзо и бросил на столик рубль.
– Отвали, – ответил Илья и демонстративно отпил из своего бокала.
– Ты че? Ты знаешь, с кем говоришь? Наливай, говорят!
Илья приподнялся и просто толкнул его в грудь. Гурзо сразу полетел на пол. Веринская и Нахапетов вскочили и бросились к нему.
– Простите нас, пожалуйста. Он просто зазнавшийся пацан, – сказала Вертинская, помогая Нахапетову поднять Гурзо.
– Он просто обыкновенное дерьмо, – сказал Нахапетов.
– Он потребовал продать ему стакан вина, – улыбаясь, сказал Илья. – И сделал это, мягко говоря, не совсем интеллигентно. Вы только не подумайте, что я жмот какой-нибудь, но у меня всего полбутылки осталось, а еще ни в одном глазу.
Вертинская с Нахапетовым засмеялись.
– Вы местный? – поинтересовалась Вертинская.
– Нет. Я в командировке из Ленинграда. Я должен отснять для журнала «Советский архитектор» отстроенный после землетрясения город. Вообще-то, я много снимаю для «Советского экрана».
– А мы сейчас в Бухаре на съемках фильма «Влюбленные», – сказал Нахапетов. И, переглянувшись с Вертинской, добавил: – Хотите – приезжайте.
– Спасибо! Когда вы туда выезжаете?
– Завтра с утра.
– Отлично, я пару дней поснимаю Ташкент – и сразу приеду. Вас сейчас кто-нибудь снимает для «Советского экрана»?
– Пока нет.
– Отлично, я перехватываю инициативу. До встречи!
– Пока.
Они улыбнулись Илье и вернулись к своему столику, таща за собой Гурзо.
На следующее утро Илья поехал в горсовет. Взяв адреса наиболее интересных зданий и карту города, он поймал такси и поехал на съемки. Когда Илья снимал по заказу, как например портреты ударников труда, он всегда брал два фотоаппарата: один с цветной пленкой – для заказа, второй – с черно-белой для личных и видовых снимков. Вот и сейчас на шее у него висел один фотоаппарат, а на плече другой. День выдался на редкость благоприятным для съемок. По ярко голубому небу плыли низкие кучевые облака, на какое-то время покрывая полыхающее солнце и тем предоставляя достаточно времени, чтобы сделать сразу несколько фотографий. Неожиданно для него самого город поразил Илью. Он никогда еще не видел такого разнообразия, такой фантазии современной архитектуры, каковыми были здания в отстроенном Ташкенте. Яркие мозаичные панно, пусть и советской тематики, на стенах многих домов придавали городу праздничный вид, как и многочисленные фонтаны на встречающихся повсюду площадях. Илья долго с разных ракурсов снимал большую мечеть, отделанную бирюзовым камнем. Ему повезло, и он услышал протяжные призывы к молитве, распеваемые муэдзином на минарете, и саму молитву верующих узбеков, расположившихся невдалеке от мечети. Молящихся он снял на фотоаппарат с черно-белой пленкой. Назавтра он поехал снимать несколько сохранившихся после землетрясения развалин – тоже на черно-белую пленку. Вернувшись в гостиницу, Илья сложил сумку, чтобы отправиться на автобусе в Бухару, как ему принесли телеграмму от Чапая. Серьезно заболел Сашка, требуется срочная операция и нужен хороший врач. Илья взял вещи и вместо Бухары отправился в Ленинград. Когда он прилетел, выяснилось, что ничего серьезного с Сашкой не было – обычный аппендицит. Илья очень захотел набить Чапаю морду, а заодно и Сашке…
* * *
Илья влюбился в Нину сходу в буквальном смысле этого слова. Под вечер 12 июня 1974 года (Илья навсегда запомнил этот день) ему позвонил Сашка и сказал, что произошел взрыв Хиросимы и он немедленно ждет друга на углу Невского и канала Грибоедова, то есть в паре минутах ходьбы от дома, где живет Илья.
– Это обязательно? Я, вообще-то, занят.
– Чем? К выборам в сельсовет готовишься? Ты же дебил, а поэтому все равно не пройдешь. Я жду, – закончил Саша и повесил трубку.
Когда Илья наконец вышел из своего «фоточулана», он увидел, что увлекся и Сашка его уже давно ждет. Выскочив из квартиры, он сбежал по лестнице и быстрым шагом направился к Невскому. Еще издали он заметил длинную фигуру Сашки. Тот нетерпеливо, поминутно поглядывая на часы, топтался около какой-то девушки, одетой в темно-синее платье в белый горошек, облегающее ее стройную фигуру. Девушка была очень высокая, а русые волосы, заплетенные в косу и уложенные узлом на затылке, делали ее еще выше, почти ростом с Сашку. Чем ближе Илья подходил к ней и чем четче становились черты ее лица, тем медленнее становились его шаги и тем сильнее его охватывало непонятное, ранее никогда им не испытываемое ощущение. Девушка была очень хороша собой. Ну просто невероятно хороша! Особенно ее слегка раскосые васильковые глаза. Она напоминала Илье какой-то известный портрет одного из великих русских художников, виденных им в Русском музее. Вот только чей портрет и какого художника, Илья вспомнить не мог. Когда он подошел, Сашка что-то ему сказал, но Илья не разобрал что. Потому что именно в эту секунду он перестал Сашку видеть и слышать, а видел только девушку, стоящую перед ним. И он никак, совершенно никак не мог оторвать от нее взгляда. Ему даже некогда было слушать, что там за ересь несет Сашка. Но Сашка был назойлив и все продолжал говорить. И тогда Илье даже пришлось тряхнуть головой, чтобы прийти в себя и понять, что пытается сказать ему Сашка. Сашка, видно, уже представил девушку, но Илья этот момент пропустил.
– …Всем он кажется недоумком, но я его прощаю и терплю, – наконец разобрал Илья Сашкин голос.
В любое другое время он бы ответил тем же, но сейчас он нашелся, что сказать, и только представился, легонько пожав протянутую руку.
– Очень приятно. Илья.
Как зовут девушку, он понял, только когда Сашка обратился к ней:
– Ну, пошли, Нинок, – сказал он и положил руку на плечо девушки.
Илье показалось, что ей от этого жеста стало неловко. Из-за него неловко.
– Так чего ты меня вытащил? – спросил Илья, уже окончательно пришедший