– Послушай, поговори с отцом. Он рассудительный человек. Как он скажет, так мы и сделаем. Но пожалуйста, не забывай еще обо одном: у нас растет Игорек. Антисемитизм в этой стране еще никто не отменил. И я думаю, никогда и не отменит.
– Хорошо, – сказала Нина, немного успокоившись. – Я прямо сейчас и поеду.
– Мне поехать с тобой? – спросил Саша, надеясь, что Нина откажется.
Она отказалась.
Нина вернулась поздно вечером. Бледная, с покрасневшими глазами, она сразу прошла на кухню, включила чайник.
– Ну что? – нервно спросил Саша, наблюдая за ее передвижениями. Когда Нина села и начала смотреть в окно, он прислонился к подоконнику и, ожидая ответа, не сводил с нее глаз. На кухне воцарилась тишина, ставшая невыносимой им обоим.
– Я поеду, – наконец сказала Нина.
Саша громко выдохнул, словно сбросил огромную тяжесть, давившую на него.
– Что они сказали?
– Папа сказал, что у меня своя семья и я должна думать о ней.
– И все?
– Нет. Он еще сказал, что хуже, чем в нашей стране, уже быть не может.
– А мама?
– Мама с ним согласилась. А потом мы долго с ней плакали. Но скажи мне, пожалуйста, Саша: как это все будет? Мы с маленьким ребенком едем в совершенно чужую страну, без языка, никого там не зная. Нас хоть кто-нибудь там встретит?
– У Чапая девушка наконец появилась. Так ее соседка в Джерси-Сити живет уже как год.
– Ты эту соседку раньше видел? Говорил с ней?
– Нет. А что? Я и Броню-то еще не видел.
– Ох, Саша, Саша… – только и сказала Нина.
На следующий день Саша пошел в ОВИР. Находился он на втором этаже в доме на улице Желябова, недалеко от ДЛТ. Очередь начиналась уже на улице. В очереди ему посоветовали подняться на второй этаж, где был вывешен список документов, необходимых для подачи заявления. Он переписал список и уже на следующий день они с Ниной начали собирать документы.
Через несколько месяцев после того, как они подали документы, произошло совершенно непредвиденное: семье сестры отказали в выезде. Оказывается, муж сестры, этот ничем не примечательный инженер, четыре года назад работал на заводе в цехе, который считался засекреченным. Цех уже был давно рассекречен, но для ОВИР это было неважно. Семья села в отказ. Насколько – было никому, скорее всего даже самому ОВИР, неизвестно. Люди, так называемые отказники, сидели в отказах по несколько лет, бывали случаи, что и больше. По иронии судьбы еще через месяц Саша Резин со своей семьей получил разрешение. Если разобраться, то у Саши действительно как у морского радиоофицера была вторая форма секретности. Но в «Совке» одна рука никогда не знала, что делает другая, и 12 января 1977 года рано утром семья Резиных, их родственники и друзья собрались в аэропорту. Держались все серьезно, и если бы не причина, можно было бы даже сказать, торжественно. Даже Илюша – впервые в своей жизни – выглядел потерянным и молчал. Вася пришел с Броней. Она оказалась очень на него похожей: такая же маленькая, толстенькая, с очень живым и добрым лицом. Она с интересом рассматривала окружающих и что-то изредка шептала Васе на ухо. Тот ее очень серьезно слушал и согласно кивал.
Наконец, отъезжающих позвали пройти для таможенного и пограничного контроля. Все в последний раз обнялись, и Саша с Ниной, державшей на руках Игорька, присоединились к другим отъезжающим. Пройдя пограничный контроль, отъезжающие прощально помахали близким и вышли из здания на летную площадку. Уже стало светать, и на посеревшем небе резкий ветер начал разгонять черные облака. Вдали на поле вырисовывался самолет, к которому и направились его пассажиры. Тем временем провожающие поднялись на смотровую площадку, находившуюся на крыше здания аэропорта, и выстроились вдоль балюстрады. Не доходя до самолета группа пассажиров приостановилась и оглянулись назад. Провожающие на балюстраде стали махать им руками. Увидев их, вылетающие замахали в ответ. Затем они поднялись в самолет. Когда все пассажиры вошли, стюардессы закрыли дверь. Провожающие не расходились, продолжая смотреть на самолет. Когда он взлетел, они всё оставались на месте. И только когда самолет скрылся за низкими облаками, все разъехались по своим сразу опустевшим квартирам.
А самолет поднимался ввысь, оставляя далеко позади землю, где прошла жизнь пассажиров и где навсегда остались близкие им люди. Когда он наберет нужную высоту, он ляжет на курс, который был проложен бортовым штурманом и который перенесет пассажиров в новую жизнь. При мысли об этом сидящим в самолете делалось и горько, и радостно, и страшно.
2. Вася Рубинчик
Вася Рубинчик родился в очень верующей семье. Только вера у его родителей была своя, особенная: они беззаветно и безоговорочно верили в коммунизм. Его дедушка и бабушка также в него верили всей своей горячей революционной душой. Умерли они еще совсем не старыми, но с истрепанным революционной борьбой здоровьем. Умирая, они надеялись, что дело их будет жить в их внуке. Отсюда и имя Василий, в честь революционного полководца. Правда, кличка Чапай пришла к нему от друзей, к революционным идеям совершенно безразличным.
Жили верующие коммунисты в коммунальной квартире, где у них была комната в пятьдесят четыре квадратных метра. На стенах огромной комнаты, как иконы, были развешаны фотографии вождей мирового пролетариата, всех вместе и по отдельности. На почетном месте висела увеличенная старая фотография молодых дедушки и бабушки в красноармейской форме и буденовках. Повсюду были расставлены гипсовые фигурки тех же вождей. Среди них выделялась сделанная из черного метала статуэтка знаменитой тачанки. Вся жизнь Васи Рубинчика прошла в окружении этих революционных реликвий и догм, вызывая в нем совершенно противоположенный тому, на который рассчитывали родители, эффект: их идеалы были ему совершенно безразличны и даже смешны.
Знакомство в восьмом классе с Сашей и Илюшей стало для Васи глотком свежего воздуха. Он словно приклеился к ним и, несмотря на абсолютную противоположность характеров, старался