И вдруг в его взбудораженной памяти всплыли слова, сказанные некогда Мартеном Латушем, а затем пересказанные Бабеттой: «Возможно ли такое! Это же было бы величайшим преступлением на свете!» Да, да! Величайшим преступлением на свете. Увы! Г-н Ипполит Патар вынужден был признать эту истину, сколь бы отвратительной она ни казалась.
Узник за решеткой бессильно уронил голову на руки, словно раздавленный гнетом нечеловеческого страдания. Огарок над его головой, прикрепленный так высоко, чтобы он не мог его достать, освещал помещение самым фантастическим образом. Разрозненные, наваленные в беспорядке предметы приобрели какие-то странные очертания, все они казались теперь как бы «зарешеченными»… можно было подумать, что эта зловещая лаборатория – владение самого дьявола, настолько жутко выглядели в неверном свете все эти увеличившиеся тени реторт, змеевиков, чудовищных, остывших тиглей… И посреди этой алхимической кухни – кучка тряпья на полу – несчастный, скорчившийся узник.
Г-н Патар окликнул его несколько раз, но человек не подал виду, что слышит. Где-то в вышине рычали собаки. Г-н Лалуэт потому и не осмелился открыть вожделенную дверь, в которую все время мечтал проскользнуть подобно кусочку сала.
И тут кучка лохмотьев на полу зашевелилась. И восстал из нее призрак с пламенеющими глазами и произнес ужасные слова:
– Тайна Тота существует! Доказательство – все они мертвы! Так! Так! Так! Однажды он спустился сюда в таком бешенстве, что весь дом ходил ходуном. Меня тоже затрясло. Я сказал себе: вот оно! Вот оно! Опять ему нужно, чтобы я что-нибудь изобрел! Всякий раз, когда ему было нужно от меня что-нибудь очень непростое, он пытал меня, мучил, и тогда получал от меня все, что угодно, как от ребенка, которому грозят не дать его любимую булочку… Какая низость, правда? О, какой же он злодей!
Дикий хрип послышался в горле узника. Но он продолжал:
– О, как он меня истерзал этой Тайной Тота! Я никогда о ней не слышал. А он сказал мне, что какой-то шут гороховый утверждает, будто с ее помощью можно умертвить человека через нос, глаза, рот и уши… И еще он говорил, что рядом с этим паяцем, которого зовут Элифас, я всего лишь осел! Осел! Он унижал меня! Перед Тоби! О, это было невыносимо! Я так страдал! О! Две недели! Какие это были две недели! Я надолго их запомню… А он оставил меня в покое только когда были готовы трагический аромат, лучи-убийцы и мертвящая песнь! И, похоже, он уже успел всем этим воспользоваться.
Губы человека тронула ужасная усмешка.
Потом он вытянулся на полу во весь свой рост, расслабленно раскинув руки и ноги.
– О, как я устал!.. – вздохнул он. – Но мне нужны подробности. Я хочу знать, видел ли кто-нибудь блеск солнечной короны.
Г-н Ипполит Патар подпрыгнул. Он вспомнил это странное и звучное название, которое один из докторов дал скоплению ранок на лице Максима д’Ольнэ. И он ответил, хотя у него перехватывало дух:
– Да, да! Именно так – солнечная корона!
– Это она и была, верно? Вспыхнула у него перед лицом и… Я был вынужден, сударь, дорогой вы мой! Это смерть от излучения! Иначе это сделать невозможно! Это словно вспышка. Или, скорее, ожог. Но тот, другой… Что с тем было? Поймите, сударь мой дорогой, мне же нужны подробности… Я очень сомневаюсь, знаете ли, чтобы душегуб воспользовался этим еще раз, потому что я сам слышал, как он сказал Тоби, что они умерли все трое! Но подробности… в моем положении мне не хватает подробностей. Но стоит им заикнуться об этом в моем присутствии, как они тотчас же умолкают! О! Как он безжалостен, этот злодей! Но тот, другой… Что с ним было? Нашли что-нибудь?
– М-мне кажется, ничего не нашли… – ответил г-н Патар.
– Ага! Ничего и нельзя найти, когда имеешь дело с самым трагическим из ароматов! Никаких следов… Но это детская забава! Кладешь это в письмо… это вдыхают – и привет! Готово! Но всех так не убьешь… В конце концов этого начинают опасаться… держат письмо подальше от себя… Да, да! Третьего он должен был убить иначе, с помощью…
Но тут рычанье собак раздалось так близко и громко, что беседа прервалась. В подвале теперь слышалось лишь взволнованное дыхание трех человек. Потом голоса церберов удалились, точнее, сделались тише.
– Выходит, их не собираются кормить нынче вечером? – пробормотал Дэдэ.
Патар, у которого после ужасных признаний узника сердце колотилось так, что готово было выскочить из груди, еще нашел силы сказать:
– У одного из них, кажется, было кровотечение… из носа. В носу нашли немного крови.
– Проклятье! Проклятье! Проклятье! – проскрежетал Дэдэ. Его зубы страшно лязгнули. – Проклятье! Его убили звуком! Это было неизбежно… кровотечение… О, именно так! Кровь в ушах, кровотечение в евстахиеву трубу… кровь достигла носоглотки… и, наконец, носа! Так оно и было! Так оно и было, клянусь!
И человек вскочил на ноги с живостью обезьяны. Можно было подумать, что он прыгнет сейчас на прутья решетки, вцепится в них, будто некое четверорукое, и вырвет с корнем. Патар резко отпрянул, опасаясь быть схваченным за остатки волос.
Выпрямившись, узник гордо вскинул голову, и, когда он проходил вблизи огарка, стал отчетливо виден его огромный лоб.
– Видите ли сударь… дорогой мой! Все это, конечно, ужасно, но, тем не менее, этим изобретением можно гордиться! Мне это удалось! Это вам не шуточная смерть… то, чем я начинил все это, нет, нет! Это настоящая смерть, заключенная в свете и звуке! И мне это недешево обошлось! Но, знаете ли, когда осеняет идея, все остальное – вздор! Самое главное – идея, а их мне не занимать! Спросите об этом хоть самого великого Лустало. А уж разработать такую идею – за мной не пропадет! Это восхитительно!
Человек вдруг остановился, поднял указательный палец и изрек:
– Как вы знаете, в спектре существуют ультрафиолетовые лучи. Так вот, эти лучи – химические. Они способны мощно воздействовать на сетчатку глаза. Из-за таких лучей случались даже тяжелые несчастные случаи. О! Весьма тяжелые! А теперь слушайте внимательно. Знаете, наверно, бывают такие лампы, в виде длинной трубки? Они еще дают такой зеленоватый свет… из-за паров ртути. О, это такое! Вы меня слушаете или нет? – вскричал вдруг человек так громко и яростно, что г-н Лалуэт рухнул на колени, умоляя этого необычного профессора замолчать, а г-н Патар простонал:
– О! Тише… Заклинаю вас Небом, тише!
Но подобострастие учеников отнюдь не остановило преподавателя, который, пыжась от распиравшей его гордости,