Ильф показался врачам. Сначала его осматривала женщина-врач. Она первой предположила у Ильфа туберкулез. Направила на осмотр к специалисту по легочным болезням. Сделали рентгеновский снимок. Но то ли снимок не получился, то ли специалист неправильно его прочитал, но предположение о туберкулезе он отверг, хотя Ильф подозревал у себя именно эту болезнь. Всё же врачи посоветовали прервать путешествие.
“Прощай, Америка, прощай! – печатал Ильф на пишущей машинке, купленной в самом начале путешествия. – Когда «Majestic» проходил мимо Уолл-стрита, уже стемнело и в огромных зданиях зажегся электрический свет. В окнах заблестело золото электричества, а может быть, и настоящее золото, кто его знает! И этот блеск провожал нас до самого выхода в океан”. [1237]
Ненадолго задержались в Англии, но об их английском вояже почти не сохранилось свидетельств. В 1938 году на заседании редакционной коллегии “Литературной газеты” Петров немного рассказал об этой поездке. Оказывается, они с Ильфом посетили редакцию газеты “The Times”, и деятельный Петров успел кое-что почерпнуть для будущей газетной работы. [1238]
В Париже Ильфа встретил брат Александр. Илья показался ему похудевшим и мрачноватым, отказывался от долгих прогулок (быстро уставал), старался не появляться в обществе и постоянно измерял температуру. Фазини заметил у брата частый суховатый кашель, уговаривал остаться в Париже, показаться местным врачам. Но Ильф очень соскучился по жене и дочке и хотел поскорее их увидеть. Петров, поверив американскому специалисту, считал, что туберкулеза у Ильфа нет, и тоже не поддержал идею остаться в Париже. [1239] К тому же для них это было чревато многими неприятностями, которые могли коснуться и оставленных в Советском Союзе жен и детей.
В Москве Ильфа осматривали врачи, в начале марта ему дали путевку в подмосковный дом отдыха “Остафьево”, бывшую усадьбу князей Вяземских. Он провел там почти месяц – с 13 марта по 10 апреля. В записях Ильфа читаем: “…до 10 апреля – Москва НКВД”. [1240] Возможно, дом отдыха принадлежал НКВД.
В двадцатых числах апреля 1936-го Ильф поехал в Крым, где издавна лечили туберкулез. Там ранняя весна, солнечная погода, сухой и жаркий климат. Ильф поселился в Мисхоре. Первые дни (22–26 апреля) жил вместе с поэтом Владимиром Луговским в “прекрасной комнате”, потом переехал в соседний поселок Кореиз и поселился в… доме отдыха НКВД им. Дзержинского [1241] – у этого ведомства была целая сеть санаториев.
Ильф приглашал к себе в Крым и Петрова, но тот был занят квартирными хлопотами: как раз в это время достраивался дом в Лаврушинском. Да и денег лишних не было: “Несмотря на полное отсутствие расточительства, деньги в нашей семье исчезают самым сказочным и в то же время драматическим образом”. [1242] Очевидно, Евгений Петрович не представлял, как тяжело болен его друг. В Москве они с приятелями “истово пили” за здоровье Ильфа: “Если Вы не выздоровеете в течение ближайшего месяца, количество алкоголиков в стране возрастет на несколько человек”. [1243]
Ильф и сам делал всё возможное, чтобы не быть в тягость окружающим, и старался не жаловаться на здоровье. Из Крыма писал бодрые письма, уверял близких, что чувствует себя лучше. Температура почти нормальная – 37,2, хороший аппетит, он пополнел с 73 до 76,3 килограмма. Доктор в Мисхоре нашел его “упитанным очень хорошо”. Воздух в Мисхоре такой, “что я лижу его языком”. [1244]
Но записи Ильфа того времени грустные. Дом отдыха в Остафьево переполнен “брошенными женами, худыми, некрасивыми, старыми, сошедшими с ума от горя и неудовлетворенной страсти. Они собираются в кучки и вызывающе громко читают вслух Баркова. <…> Мужчины бледнеют от страха. <…> Брошенные жёны танцуют со страстью, о которой только могут мечтать мексиканки. Но гордые поэты играют в шахматы, и страсть по-прежнему остается неразделенной”. [1245] Давно ли он писал о таких же страстных и неудовлетворенных женщинах в одесском санатории! Был он тогда ироничным, молодым, веселым… Тому всего лишь пятнадцать лет, всего ничего, а жизнь уже прошла. “Ужасно как мне не повезло”, – записал Ильф.
Шампанское марки “Ich sterbe”
Ильф провел в Крыму больше месяца и вернулся в Москву только к началу июня 1936-го. Нужно было работать над книгой об Америке.
Первую главу они с Петровым написали быстро. Но дальше возникла трудность. Врачи рекомендовали Ильфу снять дачу в сухом сосновом бору, где песчаная почва и целебный воздух. Он снял маленький домик в селе Красково, к востоку от Люберец, Петров остался на клязьминской даче, и они решили попробовать писать раздельно.
“Помню, что я просидел за пустым листом бумаги целый день и целую ночь, и потом опять целый день – и не мог сочинить ни строчки. Всё мешало мне: и собачий лай, и гармоника, и радио на соседней даче, и даже вороны, устроившие базар на высоких елях”, – вспоминал Петров. [1246] И он поехал в Красково к Ильфу – рассказать, что не может написать ни строчки.
Ильф принял его радостно, Петрову показалось, даже как-то слишком радостно, будто неестественно. Они вышли в сад. Ильф сел на скамеечку, Петрова усадил в гамак: “Знаете, Женя, – сказал он, – у меня ничего не получается”. [1247] Снял свое знаменитое пенсне с очень толстыми стеклами, “протер глаза костяшками пальцев” и посмотрел на Петрова “как встрепанный”. [1248] За долгие годы они разучились писать по отдельности.
Тогда они с Ильфом решили написать хотя бы по одной главе и показать друг другу. Встретились через три дня, снова на даче Ильфа.
Петров начал читать рукопись Ильфа. Ильф волновался, заглядывал ему через плечо. “Я читал и не верил своим глазам, – вспоминал Петров. – Глава Ильфа была написана так, будто мы писали ее вместе. <…> Мне очень понравилось то, что он написал. Я не хотел бы ничего убавить или прибавить…” Ильф был рад: “Когда я работал, мне всё время казалось, что пишу какую-то чепуху”.
Петров волновался не меньше, когда Ильф, в литературных