Неудивительно, что в литературном мире у Катаева сложилась чрезвычайно дурная репутация, от которой он не сможет избавиться и после смерти: “Катаев был уж очень залит, и одежда была засалена – чечевичной похлебкой. Он не верил в первородство, а в чечевичную похлебку – очень даже” [1416], – писал Евгений Шварц.
А не было ли такое нарочито грубое, иногда скандальное поведение, равно как и демонстративный цинизм, расчетливой тактикой? Такого человека никогда не станут вербовать спецслужбы. Агентура НКВД не раскрыта, но я уверен, что если когда-нибудь каким-то непонятным чудом архивы ФСБ откроются, то имени Валентина Катаева среди тайных агентов мы не найдем.
Так же демонстративна и лояльность Катаева: пусть все видят, что он может поссориться с другом, но всегда поддерживает линию партии.
В конце 1943 года он напечатает в “Новом мире” повесть “Жена”, а 21 февраля 1944-го “с любовью и волнением” отправит эту повесть Сталину вместе с сопроводительным письмом. Поздравит “дорогого, многоуважаемого” Иосифа Виссарионовича с очередной годовщиной “славной, непобедимой нашей Красной Армии” и завершит письмо так: “Горжусь, что судьба сделала меня Вашим современником – это великое счастье для человека”. [1417]
С властью Катаев не ссорился, не ссорился и с опасными людьми. Дружил или по крайней мере был добрым приятелем Александра Фадеева. И Фадеев по мере сил защищал Катаева: “Ой, Валя, если бы ты знал, какие на тебя телеги приходят” [1418], – говорил ему Фадеев.
9 сентября 1940 года Катаева и еще несколько писателей пригласили на заседание Оргбюро ЦК. Разбирали, точнее, громили писателя Авдеенко. Фильм “Закон жизни” по его сценарию крайне не понравился Сталину, и вождь народов счел вопрос столь важным, что посвятил ему целое заседание. Присутствовали Маленков, Андреев, Жданов, Лозовский (заместитель Молотова), Александров и другие товарищи.
Речь Катаева (“Обо всём и ни о чем”, – говорит Авдеенко) внезапно прервал Сталин. Писатель стоял на трибуне, а всесильный вождь народов прохаживался “перед дубовым возвышением трибуны. Туда и сюда. Сюда и туда. Говорил. Набивал трубку. Курил. Размышлял. Говорил”. [1419] Вдруг заметил Катаеву: “Это плохо, что вас называют снобом”. Катаев ответил, прервав Сталина: “Если мы говорим, как Флобер строит сцену, мы уже снобы”. Сталин не обратил на это внимания и продолжил говорить в том духе, что не нужно быть снобами, надо работать и с теми писателями, которые пока остаются “балластом”, не надо глядеть на коллег свысока: “…у профессионала-литератора сквозит этакая аристократия – сверху смотреть на плотву. Но мы тоже когда-то были плотвой”. [1420] Он вообще любил этот рыбный образ, когда речь заходила о литературе.
Катаев дважды прервал Сталина, а когда Сталин предложил Катаеву продолжать, Валентин Петрович всех удивил. Авдеенко в мемуарах передает слова Катаева так: “А что мне продолжать, товарищ Сталин? Вы за меня всё сказали. – И сошел с трибуны”. [1421] Это можно было воспринять как дерзость, тем более что Валентин Петрович говорил с характерным одесским акцентом, а этот акцент звучит грубовато.
После заседания Фадеев привел Катаева в свой кабинет: “Ты где сейчас был? На Дерибасовской, на Молдаванке? С кем ты разговаривал? Перед кем ты стоял? В каком виде ты представил руководство Союза писателей?” Поведение Катаева в ЦК он считал “безобразным”. “Как он не понимает, что я не смогу его защитить”. [1422] – негодовал Фадеев. Но защищать Катаева не пришлось. Никаких последствий для него дискуссия со Сталиным не имела.
Конфликтность Катаева была своеобразной формой его самозащиты: “Он откровенно нарывается на неприятности и потому спокойно избегает их” [1423], – заметил поэт и мемуарист Сергей Мнацаканян.
Черный лебедь, белый лебедь
“Как несправедливо и капризно разделила между ними природа (или Бог) человеческие качества, – писал Борис Ефимов. – Почему выдающийся талант писателя был почти целиком отдан Валентину Петровичу, а такие ценные черты, как подлинная порядочность, корректность, уважение к людям, целиком остались у Евгения?” [1424]
Фраза такая яркая, броская, парадоксальная, что ее цитируют чуть ли не все, кто пишет о Катаеве и Петрове. Меня же слова Ефимова всегда удивляли. Он как будто забыл, что Евгений Петров – соавтор трех великолепных, превосходно написанных книг: “Двенадцати стульев”, “Золотого теленка” и “Одноэтажной Америки”. Не вполне верна и другая часть фразы. Если корректность и в самом деле не из добродетелей Валентина Петровича, то порядочность – совсем другое дело. А в те времена порядочность требовала и смелости. И самым ярким примером служит дружба Катаева с Осипом Мандельштамом.
Катаев по мере сил помогал поэту и советами, и деньгами, хотел вернуть Мандельштама в литературу, дать возможность печататься и зарабатывать на жизнь.
В мае 1937-го Осип Эмильевич и Надежда Яковлевна вернулись из воронежской ссылки. Мандельштам не имел права приезжать в Москву, но приезжал регулярно, манкируя запретом. Одни помогали ему, другие боялись подходить близко. Увидев Мандельштама, переходили на другую сторону улицы. Катаев встретил Мандельштамов на вокзале и повез к себе в Лаврушинский. Именно у себя в квартире Катаев устроил встречу Мандельштама с Фадеевым. Увы, усилия оказались тщетными. Донос Ставского решил судьбу поэта. В своем письме к Ежову Ставский не забыл упомянуть и Катаева: “В защиту его открыто выступали Валентин КАТАЕВ, И. ПРУТ и другие литераторы, выступали остро”. [1425]
Валентин Петрович не мог спасти поэта. “Он сам напророчил свою гибель, мой бедный, полусумасшедший щелкунчик, дружок, дурак”, – пишет Катаев в 1978 году, обыгрывая строки знаменитого сейчас, но тогда большинству советских читателей неизвестного стихотворения Мандельштама.
Ох, как крошится наш табак,
Щелкунчик, дружок, дурак!
И Катаев помогал не одному Мандельштаму. Вместе с Зощенко хлопотал за арестованного поэта и переводчика Валентина Стенича. Присоединился к писателям, хлопотавшим об освобождении Николая Заболоцкого. И как не заметить, что Катаев принципиально заступается за людей талантливых, гениальных – за Стенича, Мандельштама, Заболоцкого. Заступается безуспешно, рискуя своей репутацией советского, лояльного большевикам писателя. Гений достоин того, чтобы ради него рискнуть. Но только гений.
Смелость и благородство остались почти незамеченными. Они не спасли репутацию Катаева, на которого с годами смотрели всё пристрастнее. Братьев часто противопоставляли. Самуил Алёшин сравнивал Катаева-младшего с белым лебедем, а старшего – с черным. [1426] Борис Ефимов