<…> Пароходы превращались в живые существа, в железных женщин с серьгами якорей в оглохших ушах”. [737]
Художественный образ получился одновременно и неожиданным, и узнаваемым, точно отражающим реальность. Футурист Маяковский вдруг оказался близок ученику Бунина. Бунин терпеть не мог “декадентов” (символистов), а футуристы были в его глазах “просто уголовные типы, беглые каторжники…” [738]. Для Катаева классика и модернизм были вторичны. Много лет спустя он напишет в “Траве забвенья”: “По-моему, не существует никаких литературных направлений. Есть одно только направление в искусстве: всепокоряющая гениальность. Даже просто талант. И – воображение”. [739] А в 1913-м или 1914-м Катаев не сразу и запомнил фамилию Маяковского. Но мастерство неизвестного поэта – оценил.
Дореволюционный Маяковский любил эпатировать публику не только стихами, но и одеждой, поведением, тем, что сейчас называли бы акционизмом. В январе 1914-го футуристы – Бурлюк, Каменский, Маяковский – гастролировали в Одессе. Поэты выступали с “черными вопросительными знаками и синими треугольниками на лицах” [740], а кассиршу разрисовали совсем по-супрематистски: голубой треугольник над переносицей, на одной щеке синий квадрат, на другой – красный, а нос и губы в золотой краске.
В 1921 году Катаев и Олеша пришли на выступление Маяковского в Харькове. Олеша ожидал, что на сцену выйдет богемный “человек театрального вида”, “почти буффон”, рыжеволосый, как цирковой клоун. “…Вышел, в общем, обычного советского вида, несколько усталый человек, в полушубке с барашковым воротником и в барашковой же, чуть сдвинутой назад шапке”. [741]
Катаев уточняет: не полушубок, а зимнее полупальто до колен. Воротник из черного каракуля. А каракулевая шапка “неглубокая”, круглая, “несколько сдвинутая на затылок”.
“Тотчас же стало понятным, – продолжает Олеша, – что этот человек хоть и знаменитый поэт, но вышел сейчас не пожинать лавры, а вышел работать”. [742]
Поэт читал самые революционные свои стихи. Начал “Левым маршем”:
Разворачивайтесь в марше!
Словесной не место кляузе.
Тише, ораторы!
Ваше
слово,
товарищ маузер.
Так у Катаева и Олеши возник новый образ Маяковского – революционера, фанатичного и безжалостного большевика, но гениального поэта. Маяковский их буквально завораживает.
Тогда, в Харькове, он прочитал полностью свою поэму “150 000 000”. “Чугунно шагая по эстраде”, Маяковский “как будто вдруг выхватил из кармана на бедре пистолет и направил его в зрительный зал” [743]:
Пули, погуще!
По оробелым!
В гущу бегущим
грянь, парабеллум!
Катаев, вспоминая тот поэтический вечер, цитирует самые людоедские строки:
Жаром,
жженьем,
железом,
светом,
жарь,
жги,
режь,
рушь!
<…>
Мы
тебя доконаем,
мир-романтик!
<…>
Стар – убивать.
На пепельницы черепа!
В Харькове Катаев с Олешей оставались только слушателями. Их знакомство с Маяковским состоялось уже в Москве, в редакции “Огонька”. Со временем Катаев и Маяковский стали приятелями. Маяковский приходил к Валентину Петровичу в гости в Мыльников переулок, потом в квартиру в Малом Головином переулке. Новая квартира была на первом этаже, и летним днем Маяковский мог прийти под окно, постучать палкой: “Катаич! Вы дома?”
У Катаева поэт познакомился с Тамарой Коваленко, сестрой жены Валентина Петровича. В архиве Людмилы Коваленко, воспитанницы Катаева и Анны Коваленко, Сергей Шаргунов обнаружил письмо Тамары к матери: “Мой друг Володя (Маяковский) уехал за границу, выяснились очень забавные подробности, оказывается, этот малютка (в сажень ростом) был в меня влюблен, писал стишки и вопче. Читал их всем, кроме меня, боялся, он думал, что я буду смеяться”. [744]
А Катаев бывал у Маяковского и в Лубянском проезде, и у Бриков в многокомнатной квартире в Водопьяном переулке, которая вообще-то была выделена Маяковскому. Лиля Брик Катаева и Олешу не любила, даже боялась. “Встретили Олешу с Катаевым – едут в Одессу – небритые, вид подозрительный. Не хотела бы встретиться ночью!” [745] – записала она в дневнике 9 декабря 1929 года. А 31 июля 1929 года писала Маяковскому:
“Володик, очень прошу тебя не встречаться с Катаевым. У меня есть на это серьезные причины. <…> Еще раз прошу – не встречайся с Катаевым. 9-го еду на две недели в Одессу – Ося за мной заедет.
Целую <кошечка>”. [746]
Тем не менее, до конца дней Маяковский охотно обедал с Катаевым, играл в карты, ходил на ипподром (совершенно буржуазное заведение, удивительным образом сохранявшееся все годы советской власти). А Катаев считал Маяковского одним из своих учителей, вторым после Бунина.
“Современные любовники не стреляются”
Близкое знакомство с Маяковским помогло Катаеву иначе увидеть поэта. Не клоун, не скандалист, эпатирующий публику, и не фанатичный большевик – образ усложняется, и даже внешность воспринимается иначе. Оказывается, и глаза Маяковского красивые, “по-украински темно-карие” и почему-то “несколько женские”, и ранимый он, и болезненный (всё время простужается), и мнительный. Южанин, он за четверть века так и не привык к московскому климату. Его дыхание “гриппозное”, он “часто сморкался, его нос с характерной бульбой на конце клубнично краснел”. [747] Носил с собой кусочек мыла и салфетку, мыл руки только им – боялся заразиться, что в те годы казалось странностью. Постепенно уходила молодость, и Катаев замечает, как Маяковскому “трудно переваливать года”, вспомнив строчку из стихотворения “России”:
Ржут этажия.
Улицы пялятся.
Обдают водой холода.
Весь истыканный в дымы и в пальцы,
переваливаю года.
Сразу после смерти автора “Во весь голос” назовут “певцом пролетарской революции” [748], “крупнейшим революционным поэтом”, “великим революционным поэтом-борцом” [749]. Но еще недавно многочисленные враги, завистники и просто критики, не любившие творчество Маяковского, ругали его нещадно, часто грубо и несправедливо, – боролись с “маяковщиной”. Громили отличную, актуальную пьесу “Баня”, находя самые нелепые поводы: украинофила и убежденного интернационалиста обвинили в русском “великодержавном шовинизме” всего лишь за украинский акцент у одного из отрицательных персонажей – Оптимистенко. Вполне русская речь и русское происхождение главначпупса Победоносикова, главного отрицательного героя, возражений не вызывали.
“– Слушайте, Катаич, что они от меня хотят? – спрашивал он почти жалобно.