Писатели, чуждые производственным темам, искали возможность как-то приспособиться к новым условиям. Константин Паустовский взялся писать о строительстве химкомбината в закаспийских пустынях. Но вместо книги о социалистическом строительстве получилась у Паустовского повесть об удивительном природном феномене – заливе Кара-Бугаз Каспийского моря, о геологе Шацком, о тяжелой судьбе девушки-афганки Назар, “освобожденной женщины Востока”. Константину Георгиевичу повезло: книга понравилась и читателям, и начальству. Паустовский нашел свою экологическую нишу. Он мог не кривить душой, но и не бросать самоубийственный вызов режиму.
1 июля 1929 года “Литературная газета” под рубрикой “Писатели на фронте социалистического соревнования” напечатала очерк Валентина Катаева “То, что я видел” [764] о Московском тормозном заводе. Очерк не понравился. Рабочие (или те, кто подписался именами рабочих) возмущались верхоглядством писателя, его “барским высокомерием”: “Кажется, что устами Катаева говорит сидящий в суфлерской будке классовый враг”; “Пишет он о рабочих не по-человечески, а по-офицерски. Вороной залетел, вороной каркнул и улетел”. [765]
Этот очерк разругал и Владимир Маяковский, не пожалел приятеля: “Какой-нибудь Катаев покупает за сорок копеек блокнот, идет на завод, путается там среди грохота машин, пишет всякие глупости в газете и считает, что он свой долг выполнил. А на другой день начинается, что и это – не так, и это – не так” [766], – говорил Маяковский на своем творческом вечере 25 марта 1930 года.
Обвинения такие, что другого бы испугали и надолго отлучили от поездок на завод. Но Катаева было не так просто смутить. Он продолжал искать свой путь в новой реальности, а потому отправился в сельскохозяйственную артель “Герольд” (“Вперед”). Артель эту создали в Нижегородском крае бывшие российские эмигранты-социалисты. После революции они вернулись в Россию строить новое общество. Привезли из Америки современные сельскохозяйственные машины и доильные аппараты, работавшие на керосине, и стала коммуна, по советским понятиям, процветающей. Некоторые коммунары, правда, “не выдержав трудностей организационного периода” (вероятно, насмотревшись на советские порядки), благоразумно вернулись в Америку. Коммуну пополнили местные крестьяне. В 1929-м дела в “Герольде” шли настолько хорошо, что туда повезли не только писателя Катаева, но и знаменитого фотохудожника Александра Родченко.
Собранного материала Катаеву хватило на очерк “Путешествие в страну будущего” и даже на новую пьесу – “Авангард”. Ее поставит в Москве театр Вахтангова, а в Берлине – Лессинг-театр. Не знаю, понравилась ли пьеса немецким зрителям, а в вахтанговском “Авангард” провалился, да так, что режиссеру Алексею Попову пришлось уволиться из театра. Вероятно, пьесу вообще не стоило включать в репертуар, но власть и послушная ей критика требовали от театров ставить больше “актуальных” пьес. Так в московских театрах появлялись то “Барсуки”, то “Унтиловск”, то “Виринея”, то “Бронепоезд 14–69”. Пьесу Катаева даже симпатизирующие ему литературоведы называли ходульной. [767] Пожалуй, сам Мейерхольд вряд ли сумел бы ее поставить. Чего только стоит длинный, на полторы страницы, монолог некоего Оратора на Центральном съезде советов: “Товарищи! Нет никакой возможности даже и в таком длинном докладе с достаточной полнотой исчерпать темы нашей пятилетки. Как ни несовершенно изложение мною пятилетнего плана, думаю, что я всё же показал вам, что такой политический план, о котором говорил Владимир Ильич и который действительно может мобилизовать около себя миллионы, вы теперь имеете в своих руках”. [768]
И всё это – всерьез! Как такое играть? Критика приняла пьесу холодно, а рапповская критика – прямо враждебно.
На этом фоне гораздо удачнее смотрится очерк “Путешествие в страну будущего”. Даже в таком конъюнктурном тексте Катаев остается прежде всего писателем, учеником Бунина.
Когда-то Иван Алексеевич посоветовал молодому Вале Катаеву описать воробья. Теперь он описывал, как в инкубаторе из яиц вылупляются цыплята: “На ваших глазах яйцо вздрагивает. На его фарфоровой поверхности возникает звездообразная трещина, точно кропотливый рисунок тушью на боку китайской чашечки. Падает хрупкий треугольник. Блестящий цыплячий глазок с неподвижным изумлением глядит на незнакомый, загадочный, великолепный, громадный мир, впервые открывшийся перед ним”. [769]
Для советского очеркиста, даже для советского писателя это слишком много. А вот для ученика Бунина – естественно и органично. Как раз в это время Бунин работает над романом “Жизнь Арсеньева”, который принесет ему Нобелевскую премию. Его героя, Алексея Арсеньева, тяготит социальность современной русской прозы. Он не хочет бороться с “произволом и насилием, защищать угнетенных и обездоленных, давать яркие типы, рисовать широкие картины общественности”, изучать и любить народную жизнь: “На Московской я заходил в извозчичью чайную, сидел в ее говоре, тесноте и парном тепле, смотрел на мясистые, алые лица, на рыжие бороды, на ржавый шелушащийся поднос, на котором стояли передо мной два белых чайника с мокрыми веревочками, привязанными к их крышечкам и ручкам… Наблюдение народного быта? Ошибаетесь – только вот этого подноса, этой мокрой веревочки!” [770]
Вот и Катаев писал ради “звездообразной трещины” на курином яйце. А еще – ради девушек-коммунарок в “нежнейших розоватых платках”. Издали девушки походили на “поспевшую землянику”. [771]
Однако РАПП и критики ждали от писателя совсем другого. И Катаев поехал сначала на строительство Днепрогэса, затем на строительство Ростсельмаша, а весной 1931 года – на строительство металлургического комбината на горе Магнитной, в Южном Зауралье. И все эти поездки он совершил в компании самого привилегированного писателя того времени.
“Вредный” мужик
На Магнитку Катаев приехал вместе с поэтом Демьяном Бедным. “Демьян Бедный – мужик вредный”, – писал тот о себе, но его настоящая фамилия Придворов больше соответствовала и материальному положению, и социальному статусу этого стихотворца. Демьян, он же Ефим Алексеевич, жил в Кремле, в квартире неподалеку от квартир Молотова и Ворошилова. По Москве совсем не бедный Демьян ездил на “форде”, лечился в Германии [772].
Сам Сталин был цензором Демьяна Бедного, подобно тому как цензором Пушкина был Николай I. Еще раньше Бедный чуть ли не на дружеской ноге был с Лениным, Свердловым, Троцким. В двадцатые годы его книжки выходили стотысячными тиражами, а общий тираж перевалил за два миллиона. Он был постоянным автором “Известий” и “Правды”. В 1925 году городок Спасск в Пензенской губернии переименовали в Беднодемьяновск, хотя поэт не только не имел никакого отношения к этому городу, но и ни разу не удосужился там побывать.
Демьяну Бедному отводилась роль “крупного русского