Смена курса
“Время, вперед!” Катаев дописывал в Париже. Свой новый роман он отдал в толстый литературный журнал “Красная новь”. Главным редактором был тогда рапповец Александр Фадеев. Еще недавно Фадеев отказался помогать публикации “Золотого теленка”, а “Время, вперед!” охотно принял. РАПП была вполне довольна “перековкой” недавнего писателя-“попутчика”.
В конце апреля 1932 года, когда Катаев еще только ждал публикации первых глав, два руководителя РАППа, драматурги Александр Афиногенов и Владимир Киршон, прогуливались по Парижу. Илья Эренбург показывал им город.
“Мы сидели на камнях старых арен Лютеции. День был жаркий, и, несмотря на утренний час, мы забрались в тень. Я развернул газету: «Телеграмма из Москвы – распустили РАПП…» <…> Киршон вскочил: «Не может быть! Выдумки! Какая эта газета?..» Я ответил: «Юманите». Мы собирались посмотреть рабочие районы; но Киршон сказал, что им нужно в посольство. Через день или два они уехали в Москву, хотя рассчитывали остаться дольше”. [812]
Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) “О перестройке литературно-художественных организаций” вышло 23 апреля. РАПП и ВОАПП ликвидировались. Всех писателей, “поддерживающих платформу советской власти и стремящихся участвовать в социалистическом строительстве”, надлежало объединить в “единый Союз советских писателей с коммунистической фракцией в нем”. [813]
Причин такого решения – немало. РАПП была реликтом эпохи, когда писатели сами создавали объединения, группы, кружки, не дожидаясь постановления Политбюро. И пусть РАПП старалась “проводить линию партии” в литературе, однако новое время требовало новой организации, полностью послушной и подотчетной Политбюро. Не случайно Лев Мехлис, главный редактор “Правды”, резко критиковал РАПП и требовал его перестройки. Попутно прошелся и по любимцу РАППа Демьяну Бедному. [814]
Голос Мехлиса, который еще недавно был секретарем самого Сталина, рапповцы не услышали – слишком были одурманены собственным величием. Недооценили опасность, которая над ними нависла.
К тому же рапповцы перессорились друг с другом. “Напостовцы” (Киршон, Авербах, Фадеев) воевали с литфронтовцами (Безыменским, Серафимовичем, Панфёровым), называли их “оппортунистами” и последователями “меньшевистской литературной системы профессора Переверзева, из так называемого левого рапповского меньшинства, продолжавшего отстаивать линию троцкистской оппозиции в литературе…”. [815] Из президиума РАППа вывели даже “литературного чекиста” (как он сам себя называл, еще и написал поэму “ВЧК”) Александра Безыменского. Литфронтовцы ездили к Максиму Горькому и жаловались на Авербаха, Авербах – на литфронтовцев, Горький писал Сталину… Терпеть дальше этот террариум не стали. Журнал “На литературном посту” закрыли, частично сменили руководство “Литературной газеты” и ведущих толстых журналов.
Рапповцы не сразу смирились с поражением. Авербах жаловался Горькому, Киршон – Сталину, Фадеев – Кагановичу. Киршона, Фадеева и еще нескольких бывших рапповцев ввели в оргкомитет, который начал готовить создание Союза писателей, но их влияние на литературу заметно уменьшилось. Фадеева – на время, Киршона – навсегда.
Их опале поспособствовал Михаил Кольцов: “В нескольких беседах я убеждал Горького во вредной роли руководителей бывшего РАППа и в необходимости совсем отстранить их от литературного движения. Одна из таких бесед состоялась у меня на квартире, с участием членов редколлегии «Правды»”. [816]
Подвел итог сам Сталин на собрании писателей и членов правительства у Максима Горького: “Руководители РАПП <…> не поняли исторического поворота. Не оказалось крупных людей. Если бы в РАППе были крупные люди, они поняли бы этот поворот и сами возглавили его”. [817]
Писатели, включая самых правоверных большевиков, ликовали. “Я застала Тихонова и Павленко за столом, перед бутылочкой вина, – вспоминала Надежда Мандельштам. – Они чокались и праздновали победу. «Долой РАППство», – кричал находчивый Тихонов, а Павленко, человек гораздо более умный и страшный, только помалкивал…” [818] Оба со временем станут большими литературными начальниками.
Ильф и Петров были в восторге. 23 августа “Литгазета” напечатала их статью “Под сенью изящной словесности”, написанную в форме автоинтервью. На ими же самими придуманный вопрос “Что вам больше всего понравилось в «Литературной газете» за 1932 год?” Ильф и Петров отвечали: “Постановление ЦК партии от 23 апреля”. [819]
Зато Валентина Катаева новости с литературного фронта застали врасплох. Вместе с Валерием Кирпотиным гуляли они как-то по Каляевской улице [820]. Катаев ворчал: “Ликвидация РАПП – несвоевременный шаг. Лозунг «Пишите правду!» – слишком голый. Сняты ориентиры. Как писать? На какие установки опираться? Нужны определенные указания: литературно-партийные. Просто «правда» сама по себе недостаточна. Нужны вехи литературные, по которым можно было бы двигаться даже в тумане”. [821] Кирпотин пересказал эти слова Луначарскому, тот заметил: “Значит, собственного разумения в голове нет? Собственного Бога в душе – нет?” [822]
Судя по словам Катаева, он отказался от свободы творчества и готов был писать, руководствуясь указаниями начальства. Чтобы выжить и преуспеть, надо соблюдать правила игры. Но воля товарища Сталина и генеральная линия партии непредсказуемы. Оказалось, у “игры” правил нет. А значит, нет гарантии успеха и даже безопасности.
Кирпотин работал в ЦК и в оргкомитете по подготовке съезда советских писателей. Может, Катаев надеялся услышать от него о новых правилах игры. Волновала его и судьба романа, который лежал в редакции “Красной нови”. Но недаром же у Катаева было две макушки: в мае 1932-го журнал начинает публиковать “Время, вперед!” и исправно печатает из номера в номер.
Написать рецензию Катаев предложил Виктору Шкловскому. Возможно, даже дал ему рукопись, потому что статья Шкловского появится в “Литературной газете”, когда окончание романа еще не успели напечатать. Однако Шкловскому “Время, вперед!” не понравилось, о чем он честно написал в своем странном стиле.
“Роман сюжетно прост и сюжетно не напряжен. Роман раскрашен образами и прокомментирован цифрами.
Катаев населил свой роман образами так, как Шура-художница обвешала стройку плакатами.
«Черепаху, клячу и велосипед окружал одинаковый ландшафт – фантастически яркие папоротники, исполинская трава, карликовый бамбук, красное утопическое солнце».
Но этот неправдоподобный пейзаж Шуры был ближе к делу, чем образы Катаева. <…>
Но взбесившиеся метафоры не живут в романе. В романе не видно закона их распределения. Есть очень хорошие образы, любопытные описания.
«Был май. Одно дерево отстало. Оно остановилось в недоумении по колено в большой воде. Оно поворачивало голову вслед мигающему поезду, цветущее и кудрявое, как новобранец».
Оно хорошо сделано. Но чье это восприятие?” [823]
Шкловский ходил вокруг самых уязвимых мест катаевской прозы. Ученик Бунина, Катаев умел описывать окружающий мир, рассказывать о вещах, а не создавать напряжение, не удивлять сюжетными находками. Даже Маргулиес запомнился больше тем, что за подготовкой рекорда не смог найти время позавтракать или пообедать. Это оказалось самой колоритной деталью: “…вся его линия затоплена мыслью о котлете”, – издевался Шкловский.
Катаеву статья не понравилась, отношения со