Но наши герои смотрели на греческую столицу другими глазами: они видели город, о котором так много слышали и читали еще в гимназические годы. Оказалось, что мрамор Парфенона не белоснежный, как на фотографиях, а желтоватый. Собирались посмотреть место Марафонской битвы, но не дождались автобуса до Марафона. Их удивляло сочетание древнегреческого пафоса, величия и обыденности. Кинотеатр “Пантеон”. Кафе “Посейдон”. Харчевня на улице Фемистокла, где Ильф и Петров пообедали хоть и в тесноте, зато дешево и вкусно.
Судя по записям 1933-го, Петров был настроен к зарубежным странам скептически и замечал темные стороны заграничной жизни. Но и ему нравилось это “сказочное путешествие”. Он очень скучал от разлуки с женой и маленьким сыном. “Только мысль о том, что такое путешествие, может быть, никогда в жизни не повторится” [952], удерживала Евгения от возвращения.
Ильф тоже был в хорошем настроении и тоже страдал от разлуки с “милым мальчиком”, то есть с Марусей. Но он, в отличие от друга, был за границей впервые.
“Афины меня поразили. Даже сделалось грустно, так удивительно всё на Акрополе”.
“Афины очаровательны, это сверх-Петербург, ослепительно освещенный солнцем. Это город Гоголя и Александра Иванова, такие здесь дома. <…> В общем, мир довольно красив, и мне печально, что я заметил это так поздно”. [953]
У гречанок большие сильные руки, они “сильно и грубо красятся”, писал Петров. На монументальные формы греческих женщин он смотрел так, будто видел их в музее: “Могучие носы и подбородки, полные губы. Женщины тяжеловато-классические. Таких, вероятно, идеализировали в своих работах гениальные античные скульпторы”. [954]
Спецслужбы не оставляли советскую эскадру без внимания. В любой “стране капитализма”, от Эстонии до Великобритании, на людей из СССР власти смотрели как на противников. Если не в настоящем, то в будущем. Тем более на военных. И тем более на журналистов.
Забавную историю рассказывают Ильф и Петров.
На пристани Фалерон их встретил странный человек: “Вы красные офицеры? – спросил он по-русски. – <…> Греческий пролетариат стонет под игом капитала. А?”. Писатели вздрогнули и в недоумении пошли своей дорогой. Однако незнакомец оказался настойчив. Он не упускал их из виду, представился: Константин Павлидис. Когда-то жил на Кавказе, там и выучился говорить по-русски. Павлидис преследовал друзей по всем Афинам. Стоило им засмотреться на президентский дворец, как Павлидис тут же подбивал их на теракт: “Хорошо бы его взорвать. А? Хоть одну хорошую бомбочку? А? А то пойдем тут за угол, там такие носки и галстуки продаются. Даром! Английский товар! А?”. Так что Ильф и Петров решили, что Павлидис не только работает на спецслужбы, но еще и подрабатывает коммивояжером в какой-то “галантерейно-трикотажной фирме”. Конечно, в Афинах “не ахти какая передовая охранка, уж во всяком случае не «Интеллидженс Сервис», но такого простодушия и южной беззаботности все-таки не ждали”. [955]
Между тем у этого героя был прототип. Правда, совсем не такой комичный. Звали его Константин Константиадис. Он познакомился с Ильфом и Петровым прямо на улице. Уверял, что его интерес к советским людям совершенно бескорыстен, что он очень любит русских. Русское уже тогда ассоциировалось с советским, даже “русские куклы” (матрешки? дымковские игрушки?) торговцы называли “большевистскими игрушками”. Ильф и Петров решили, что он “100 % сыщик” [956], то есть агент спецслужб.
Пока советских писателей и журналистов пас греческий агент, военными моряками заинтересовались англичане. В гавань пришел тяжелый крейсер “Frobisher”. Капитан в белоснежном мундире прибыл с визитом на “Красный Кавказ”. Британца приветствовали по всем правилам военно-морского этикета: оркестр сыграл “Боже, храни короля”, в кают-компании угощали икрой и водкой. Николай Кузнецов был уверен, что корабль послан для наблюдения за советской эскадрой.
Интерес спецслужб вполне понятен. Во многих странах Европы работали сильные коммунистические партии, было немало искренних сторонников СССР. Встречались такие и в Греции. Официант в ресторане, узнав, что Ильф, Петров и Ефимов из Советского Союза, вполголоса сказал: “Ура, ура, ура”, подал им “какое-то дешевое превосходное вино, приводил к столу официантов из соседнего кафе и что-то им рассказывал. Они стояли кучкой поодаль. Один из них подошел и молча нарисовал на мраморе столика серп и молот”. [957] Борис Ефимов подправил его рисунок рукой мастера. [958] На прощание официант передал советским гостям записку на английском: “Товарищи, мы здесь боремся за Советский Союз”. [959] Ильф дважды записал слова, которые слышал и от других греков: “Мы здесь боремся за Советский Союз”, “Мы здесь работаем для Советского Униона”. [960]
Был и еще один странный наблюдатель. Каждый день с пристани он смотрел в подзорную трубу на советские корабли. Судя по черной рясе, это был монах или православный священник. Когда советские корабли уже готовились выйти в море, резко испортилась погода. Начинался шторм. Один баркас с матросами, которые возвращались с берега на корабль, перевернулся. Девять моряков оказались в воде. Тогда монах или священник матерно выругался и бросился спасать утопающих. Спасли всех, монах вытащил двоих. Он был родом из Одессы и хорошо умел плавать. Имени его ни Кузнецов, ни Ильф не сообщили.
Ильф комментировал этот поступок странно: “Русский поп спас двоих из них. Он скинул рясу, под которой оказались трусы. Неприятность”. [961] В чем неприятность? В том, что советских моряков спас русский священник или монах? Или в том, что под рясой оказались трусы?
Это было вечером 27 октября, 28-го эскадра снова вышла в море. Их настиг сирокко. Горячий и сухой африканский воздух смешался с морским воздухом. Даже опытные моряки чувствовали, что попали в баню, в парилку. Ильф и Петров пытались работать – и не смогли. Трудно было даже дышать. Прошли Мессинский пролив, отделяющий Сицилию от Италии, и вышли в Тирренское море, которое встретило их “прохладой и слабым северным ветром” [962]. Слева по борту показался беспрерывно извергающийся вулкан Стромболи, который со времен карфагенян, эллинов и этрусков служил для моряков естественным маяком. Утром 30 октября, после дождливой ночи, показались остров Капри, “Сорренто в тумане, Везувий с лепным облаком дыма и Неаполь” [963].
В знак приветствия над советским флагманом – над “Красным Кавказом” – подняли итальянский