Париж был на пике богатства, роскоши и славы. В истории Франции есть понятие “Прекрасная эпоха” – от начала Третьей республики до Первой мировой войны (1871–1914). В Первой мировой Франция победила, Третья республика сохранилась, и Прекрасная эпоха вернулась.
Великая депрессия начала тридцатых ударила и по Франции. Выросла безработица. “Самим французам жрать нечего”, – с неприязнью писал Сергей Эфрон, так и не полюбивший эту страну. Но он был неправ. Во Франции голода не было даже тогда. Более того, Илья Ильф удивлялся, как много в Париже едят. Даже в Италии он не видел такого культа еды: “Здесь живут великие едоки и жрачи”, – писал он жене Марусе. И, понимая, что письма советских писателей и журналистов наверняка перлюстрируют, добавлял: “Мальчик мой, трудно мне рассказать всё в письме”. [995]
Восхищаться заграничным изобилием полагалось умеренно. Петров был сдержан, даже когда делал заметки, но и он не прошел мимо этой приятной темы: “В Париже к еде самое серьезное отношение. Еда, конечно, стоит впереди остального прочего”. [996] Через два года, рассказывая о еде в США, Ильф и Петров вспомнят и “французского обжору”, “который может просидеть за обедом четыре часа, с восторгом прожевывая каждый кусок мяса, запивая его вином и долго смакуя каждый глоточек кофе с коньяком”. [997]
В России давно знали и любили французскую кухню, но средиземноморские блюда из морепродуктов были малоизвестны. Рефрижераторы для перевозки этого скоропортящегося товара появились недавно, да и привычки есть “морских гадов” не было. В Париже Петров решился попробовать морепродукты в испанском ресторане и оставил запись: “Ел гадов. Ничего себе. Приличные гады”. [998] Он вообще увлекся морепродуктами. Заказывал в ресторанах устрицы, с удовольствием ел сам, Ильфу и Ефимову заказывал острый буйабес с экзотическими моллюсками и щупальцами осьминогов. Ильфу быстро надоела такая кухня, и он взбунтовался против кулинарных вкусов друга: “Хватит питаться брюхоногими, иглокожими и кишечнополостными! К чёрту! Притом имейте в виду, что несвежая устрица убивает человека наповал, как пуля. Я хочу обыкновенный антрекот или свиную отбивную! Дайте мне простой московский бифштекс по-гамбургски!”. [999] Раздосадованному Петрову Ильф с Ефимовым цитировали слова Абрама из катаевской “Квадратуры круга”: “Я хочу большой кусок хлеба и не менее большой кусок мяса. Я хочу грандиозную яичницу из, по крайней мере, шести-семи яиц. Я хочу сала, хочу огурцов…” [1000] Однако Евгений Петрович умел убеждать друзей, и даже Ильф в конце концов сдавался. Они снова заказывали устриц. [1001]
И, конечно, Париж – город любви: “Целуются всюду, начинают с утра. Нежничают ужасно и молодые, и пожилые, и совсем старики”. [1002] В публичные дома начинают ходить со школьных лет. Супружеская неверность считается почти неизбежной, по крайней мере мужская. “Ночью Париж был наводнен <…> людьми, находящимися в состоянии сексуального ража. Нередко, в автомобиле, на ходу, они вели себя, как в номере гостиницы” [1003], – писал парижский таксист и русский писатель Гайто Газданов. Петров иронизировал: “Во Франции эмблемой всего является голая женщина. Перед Отель де Виль – голая женщина, характеризующая [1004] муниципальное хозяйство. В фильме об авиации – голая женщина – символ почета”. [1005]
А в Лувре Петров потрясен гениальностью и “нечеловеческим” трудолюбием старых мастеров: “100 жизней понадобится современному живописцу, чтобы написать <…> такое количество полотен, какое написали Рубенс, или Микеланджело, или Ван Дейк”. [1006] Однако за восхищением – трезвая оценка исторического прошлого Франции, великой и воинственной страны, которая столетиями не давала покоя соседям: “Количество гениальных работ в Лувре так же велико, как велико количество фонарей на Елисейских полях. Сколько понадобилось жесточайших войн, чтобы так «насосаться»”. [1007]
Евгений Петрович чувствовал себя в Париже “как гимназист, отпущенный на каникулы. Переэкзаменовок нет, впереди – лето. Счастье!”. [1008] А ведь это был Париж поздней осени и начала зимы!
Несколько лет спустя Петров начнет писать роман об американце по имени Юджин Питерс. Питерс приезжает в Париж и отзывается о нем теми же словами, которые мы находим в парижских записях Петрова. Скорее всего, писатель подарил герою именно свои впечатления от города, поэтому можно процитировать этот незаконченный роман так, будто речь идет о самом Петрове: “…я рассматривал картины Делакруа, восхищаясь его львами. В особенности мне понравился лев с кроликом. Наконец, я попал в египетский зал и до самого закрытия Лувра бродил вокруг деревянной раскрашенной статуи, изображавшей молодую египтянку в натуральную величину. Вдруг сделалось пасмурно. Потом снова солнечно. Потом стало смеркаться, и прозвонил колокольчик. Надо было уходить. Я вышел на площадь Карусель, прошел под аркой <…>. Пока я был в музее, очевидно прошел короткий дождь, но небо уже очистилось, и в конце перспективы Елисейских Полей, над площадью Звезды, небо было светло-зеленое, как ранняя слива. В этот день я с утра ничего не ел, и от усталости у меня дрожали ноги. На главной аллее Тюильри лежали мокрые желтые листья. Мимо проходили усатые французы с зонтиками под мышкой. Вечер приближался медленно, но Триумфальная арка была еще видна. И неожиданно на всём протяжении Елисейских Полей зажглись электрические огни. Арка сразу же исчезла, небо стало еще зеленее, и я вдруг почувствовал приступ такого необыкновенного, беспричинного, ослепительного счастья, что из глаз мгновенно выступили слёзы. Я даже слегка задохнулся. Такую радость я испытывал в детстве, когда нас отпускали из школы на летние каникулы. Переэкзаменовок нет, впереди долгое лето, долгая жизнь, которая никогда не кончится”. [1009]
У Ильфа была особая причина радоваться Парижу: здесь он встретился с братом Александром Фазини и его женой Азой (Розой) Канторович, познакомился со своей кузиной Бланш, дочерью Натана Файнзильберга (Файнсилвера), дяди Ильфа и Фазини.
Фазини стал известным художником и фотографом. Не процветал, но и не бедствовал. Впервые со времен Гражданской войны братья много времени проводили вместе: “…он старый, задумчивый, немножко облезлый, похожий на папу безумно. Очень мне было страшно к нему идти, говорить о наших семейных делах, ну ничего”. [1010] Вот один из их обычных маршрутов. Те, кто бывал в Париже, поймут Ильфа: “От Люксембургского сада через Пантеон, Нотр-Дам, плас Конкорд и Елисейские поля к Триумфальной арке и могиле неизвестного солдата. Было на что вылупить глаза. Я вылупил, конечно”. [1011]
Брат рассказывал Ильфу о современном искусстве. В Советской России футуризм иссяк, русский авангард уходил в прошлое, так что Ильф узнавал много нового. А в музеи ходил всё меньше – предпочитал бродить по улицам Парижа и