В ответ на эту прямую исповедь бородатый золотоискатель скромно заявил, что сам он не слишком осчастливлен природой по части сложения и черт лица. Всякая проницательная женщина, вроде Малипаи, конечно же, могла бы заметить, что на вид он больше «кости, чем жир, и жилы, чем мясо».
Благоприятное впечатление, возникшее у старухи-апаче, едва ли уменьшилось от подобной очаровательной скромности. Она всё больше и больше подумывала, не может ли и вправду этот рыжебородый оказаться тем, на что претендует. Она почти готова была поверить, что он стал бы сидеть и слушать птичье пение, вдыхать запах ручья, глядеть на то, как растёт трава, и сострадать беднякам. Что за удивительный белый!
– Ладно, Маккенна, – согласилась она. – Как женщина, я отказываюсь принять твоё заявление о том, что ты костляв и жилист. Но даже если и принять, с каких это пор крепкий костистый корень служил мужчине помехой, а? Что скажешь на это, омбре? – Она разразилась своим глупым смехом, и Маккенна, покраснев, кивнул головой. Через минуту она утёрла выступившие слёзы веселья с глаз и продолжала:
– Ну, много лет я ухаживала за стариком Энхом. Знаешь, ведь он приближался уже к девяноста. Нана, как ты помнишь, было больше семидесяти, когда он пошёл в свой последний поход против армии, а это было тому пятнадцать лет. Энх был чуть моложе Нана, но не слишком. И вот, будучи тем, что я есть, и выполняя работу со стряпнёй и заботой о старом чёрте, и поскольку я придерживалась мнения о том, что женщина хоть вполовину так же хороша, как мужчина, в моей женской голове укрепилась скромная мысль о том, что мне следует знать, где всё это золото спрятано там, в Сно-Та-Хэй, и где расположен сам каньон. Тогда я и начала наводить его на разговор. Поначалу он думал, я просто болтаю. Потом понял, что это меня и вправду интересует, и тогда стал придерживать язык.
Видишь ли, он чувствовал, что час его близится, и не знал, что ему в самом деле делать со своей тайной. Порой он думал, что унесёт её с собой в могилу, а порой – что поступить так будет преступлением против своего народа. Я понимала его заботу и не настаивала ни на чём. Но потом, несколько недель спустя, я поняла – скоро он замолчит навечно. Значит, если никто не узнает от него эту тайну, она будет навсегда потеряна для нашего народа. Тогда я стала говорить ему, что завоевание апачей белыми людьми не уменьшит горестей индейских на этой земле, а только увеличит их. Нашим людям золото Сно-Та-Хэй может понадобиться куда больше в грядущие годы, чем оно пригодилось им в дни Энха, вождя Нана, Викторио, Мангаса Колорадаса, Натчеза, Голета и Кочиса, этих великих бойцов великих апачей, во времена былого нашего могущества в Аризоне, да и в Нью-Мексико тоже.
Она умолкла, вылавливая кусок ослятины из застывающего слоя кукурузной каши в чёрном котле над углями. Пережёвывая кусочек, она прищурила по-птичьи чёрные глаза на белого человека.
– Ставлю свой старый винчестер против твоего седла, – сказала она, – что ты дивишься, отчего это я не упомянула Джеронимо в ряду наших героев. Так или не так?
Маккенна признал, что мысль эта явилась ему так же естественно, как было бы, опусти белый солдат имя генерала Крука Краснобородого из перечня лучших офицеров, сражавшихся с апаче.
– Ага! – вскричала карга. – Так всегда происходит с вами, белыми идиотас! Вы не знаете настоящих индейцев, это точно.
– Что ж! – ответил Маккенна. – Здесь ты, быть может, права, но о Джеронимо я знаю вот что: такие, как Мангас и Кочис, не пожелали бы с ним здороваться. Джеронимо был просто коварный пёс. Его люди, те, кто ушёл с ним, когда он нарушил данное слово и бежал от Крука после своей сдачи, тоже были коварные псы. Независимо от цвета своей кожи они не были теми людьми, которых ты и я пригласили бы в свой хакале [17].
Старая дама долго вглядывалась в него. Наконец она выплюнула кусок шкуры мула, приставшей к куску мяса, слишком жёсткому для её оставшихся зубов.
– Беру свои слова назад о твоём языке, – заявила она, – у тебя язык не белый. Начать с того, что у тебя есть этот маленький призвук, чуждый для речи янки. Он особый. Следовало бы заметить это с самого начала и принять во внимание. Ты не настоящий американец, не так ли, Маккенна?
– Да, мать, усыновлённый. Я родился в далёкой стране, именуемой Шотландией, но мои отец и мать привезли меня сюда, коша я был всего лишь ребёнком, и я – американо настолько же, насколько им может называться любой белый, кто родился здесь. Конечно, ты знаешь, что твои краснокожие соплеменники и есть подлинные американцы.
Карга обнажила свои немногие клыки в более добродушной, как догадался Маккенна, ухмылке.
– Да, – сказала она. – Мы довольно долго уже повторяли одно и то же – это янки словно бы не понимают сути вопроса, а не апачи.
– Верно, верно, мать. Но я прервал твои мысли. Ты рассказывала о Сно-Та-Хэй.
Малипаи лукаво кивнула.
– Лишь кое-что о нём, – поправила она.
– Ну, конечно, – отвечал Маккенна. – Пожалуйста, продолжай.
– Особенность в том, – сказала старая дама, принимая приглашение, – что все люди полагали, будто тайна Сно-Та-Хэй умерла вместе с Нана. Престарелый вождь ушёл от них внезапно несколько лет назад и, как считалось, не сделал ничего, чтобы передать ключ к тайне сокровища. Но людям следовало бы знать Нана получше. Все эти годы секрет настолько хорошо скрывался, что каждый апач (кроме одного) не сомневался, что сокровища потеряны навсегда. Этим единственным апачем был, конечно, старый Энх. Всё время он хранил тайну Нана, но только в последний месяц, когда сам узнал, что собирается умирать, он дал знать своему преемнику, что местонахождение золота скрыто в его уме и памяти.
Тут Маккенна перебил Малипаи, заявив, что всё это он знал уже от Пелона. На это старая дама отрезала, что, если её рассказ ему не интересен, пусть так и говорит.
– На кой чёрт, спрашивается, я тут трачу время на тебя? Разве я не сказала, что расскажу тебе то, что