Фестивальные шатры стояли прямо на берегу, овеянные бодростью, юностью, осиянные благими намерениями и свежестью чувств. Играла музыка, пахло попкорном, гомонили веселые люди, шипело на фоне, будто неисправная колонка, огромное томное море. Наташа не торопилась ни с кем заговаривать, знакомиться – брела по краю этого плескающегося во все стороны праздника, не решаясь броситься в него сразу, точно в разогретые волны.
– Чего надулась, как не своя? – Полина ткнула ее в плечо. – В первый раз, что ли?
Наташа кивнула.
– Я уже в третий! В первый даже не собиралась. Затянули друзья. Я вообще и не думала становиться художницей. За компанию пришла, и все, осталась. Такое место, такие люди!
– А состояние бардо? Как ты его нарисовала?
– Не знаю, – Полина пожала плечами, – само как-то пришло…
– Не скромничай. – Сзади к Полине приклеился крепко загорелый белозубый парень в панаме с пальмами. – У тебя талант! Громадный. Запомните эту девушку! – прокричал он в пространство, разворачивая Полину за плечи к толпе. – Скоро вы все будете гордиться, что давали ей в долг на кофе или просили карандаши! Фрида!
Полина смущенно хихикала. Наташа болезненно скукожилась внутри. «Ты обыкновенная, – сказал в голове материн голос, – забудь. Нет у тебя никаких талантов!»
Она отвернулась к морю. Море проглотит любую тоску. В нем утонет любая боль. Такое необъятное, такое тихое. И облака как густые брови над этим мудрым синим оком мира. Музыка стала тише, кто-то заговорил в микрофон. Наташу потащили за руку.
– Началось! Идем ближе к сцене!
Наташа покорилась, но царящее кругом веселье не в силах было окончательно вытеснить тоскливые мысли, идущие по краю сознания, как поезда вдоль пляжа. «Такие, как Полина, они и побеждают. Полина постоянно в моменте, в потоке. На кайфе, на позитиве. Она не тратит времени на мечтания и рефлексию. Каждую секунду она готова ловить шанс. И потому за два года из девочки, случайно забредшей на Фестиваль, она превратилась в художницу с будущим. А я пять лет сидела возле бака с крысами и чего-то ждала. Правильно мама говорила, я ленива. Я пассивна. Я лежачий камень, под который не течет вода».
На сцене гремело представление. Полина, пританцовывая, пила из трубочки мятный лимонад, купленный тут же, на пляже. Блики морского заката превращали ее волосы в жидкое золото. «Какая же она счастливая! У нее все впереди. Целая жизнь». Больше всего Наташа жалела об упущенном времени, бездарно потраченном на биофак, на аспирантуру, на крыс, на все, что нужно было другим, а не ей, на все, чего Наташа делать не хотела, но ее просили или заставляли…
Морской ветер играл юбками и волосами.
Лето. Сочи. Пляж. Музыка.
Может ли быть лучше? Полина подпевала. Полина качала головой в такт. Молодая. Вдохновленная. Устремленная в свое великое будущее. Фрида.
На следующий день начались мастерские. Можно было выбрать одну или посещать все по очереди. Наташа предпочла рисунок.
На мастерской, кроме нее, было еще человек десять-пятнадцать. Тех, что появлялись постоянно, она запомнила, другие все время менялись. Кто-то приходил, кто-то уходил, даже не отсидев занятие – три академических часа. Натурщики, местные, сочинские, или сезонные, приехавшие на пляжный заработок, загорелые дочерна, держались своей компанией. Мастер, дама под пятьдесят с величественной осанкой, никого не выделяла. Говорили, в конце она выберет наиболее талантливых для своих проектов. Поэтому каждый стремился понравиться, сделать так, чтобы заметили именно его. Некоторые следовали за мастером по пятам, задавая кучу вопросов, приставая даже вне рабочего времени, когда мастер загорала, пила в шезлонге освежающий коктейль или ужинала в прибрежном ресторанчике под тентом. Наташа не решилась бы на такое. Даже в часы занятий она не дергала мастера попусту, старалась показывать уже готовое и задавать вопросы по существу.
Глядя на других, она уже почти отчаялась. Некоторые ребята действительно рисовали лучше, с Наташиной точки зрения, другие добивались внимания мастера измором… И Наташе, как всегда, доставалось меньше всех: постоять с краешку, послушать, как хвалят других, впитать, как драгоценные капли эфирного масла, ответы на чужие вопросы. Но и этого было довольно. Могло бы быть лучше, конечно. Но Наташа благодарила Вселенную и за то, что ей досталось. Она ощущала себя на своем месте. Именно так, именно здесь. Рисовать – вот что самое важное. Свивать кончиком карандаша небесные нити, порхающие в душе, чтобы получился рисунок. Болеть рисунком, терзаться им, никогда не быть довольной тем, что вышло. Но быть счастливой. Настоящей.
И становилось грустно от сознания, что совсем скоро придется лететь домой. Где опять будут крысы, плавающие по кругу, текст диссертации сплошным штрихкодом, скучный, как дождь на даче, муж-биолог, с которым невозможно поговорить о творчестве и связанной с ним очарованной тоске…
На мастерской был юноша; Наташа сторонилась его, потому что он походил на Андрея, который нравился ей в школе: линии его лба, скул, подбородка резали слишком больно, Наташа хотела его нарисовать – многие ребята из мастерской рисовали друг друга на память, – но ей почему-то стыдно было просить позировать именно его. Она старалась на него даже не смотреть. Во всяком случае, когда он мог это заметить. Вот он сидит вполоборота, глядит на море, и его загорелое плечо, точно золотое яблоко, поглощает Наташу, забирает Наташу… В памяти, словно цветущие тропические деревья, вырастают воспоминания о прозеванных темах по алгебре, потому что он сидит в соседнем ряду и на него хочется смотреть непрерывно, о гаданиях с подружками в темноте, об уроках по «Евгению Онегину», о первых отвергнутых чувствах. Кажется, до сих пор не зажило; если трогать несмелыми пальцами мыслей, то еще будто бы болит… Уже не так, не остро, не до темноты в глазах; уже не как нелюбовь, слабее, как непризнание, как невнимание, как уязвленная гордость.
Несбывшееся всегда живо.
Нельзя его тревожить. Говорила в детстве бабушка: нельзя вызывать духов…
Этот юноша слишком похож на Андрея. Точно прислан он сюда, на этот живописный берег, в назидание