Свекровь поручила ей «создавать мужу комфортную обстановку». Что же, Наташа привыкла делать как велено. Она готовила. Мыла посуду. Варила кофе в турке. Бегала в магазин, приносила по привычке чеки и складывала в коробочку из-под овсяных хлопьев, стоящую в шкафчике над раковиной.
– Может, все-таки поешь? Так нельзя… Заболеешь же.
– Не отвлекай меня! – рявкнул Егор. – Не смей!
Потом издал какой-то совершенно нечеловеческий звук, то ли рык, то ли хрип, впился ногтями в поверхность стола и весь затрясся от злости.
«Псих», – подумала Наташа с равнодушным отвращением. Точно о чужом, случайном человеке. И опять ушла в кухню: разложить на столе свой ноутбук, потеснив посуду, коробочки со специями, всякую всячину, и заниматься диссертацией. Защита близилась, сроки сокращались, оправдания перед самой собой больше не работали.
Наташе не раз приходили в голову мысли, что в их с Егором отношениях что-то не так. Но постоянно находились причины, почему это или вполне приемлемо, или временно, или не так уж важно. Наташа убеждала себя, что раздувает из мухи слона.
Но теперь все изменилось. Будто в Наташином мозгу щелкнул тайный тумблер. Она начала верить сама себе.
Если тебе кажется, что в отношениях что-то не так, то, скорее всего, тебе не кажется.
Насилие и абьюз традиционно ассоциируют с побоями, оскорблениями, сексуальной грубостью, эмоциональными качелями с амплитудой от бриллиантов, ресторанов и букетов до пощечин и ударов ножом.
Ничего этого не было. Было только постоянное давление, которое Наташа не могла определить словами, мягкое, медленное, почти ласковое. Егор беспрестанно делал все, чтобы она чувствовала себя слабой, беспомощной, недостаточно зрелой или некомпетентной в вопросе, неспособной принять верное решение. При этом он никогда не формулировал фразы так, чтобы они звучали намеренно грубо или унизительно. Он просто слишком часто указывал ей на оплошности. Он просто любил читать ей длинные лекции о том, как надо делать, о том, какой ей надо быть… Он делал все в тактичной форме, и потому его нельзя было ни в чем упрекнуть. Егор выглядел заботливым, он выглядел человеком, который хочет для Наташи только добра.
– Я говорю это тебе, чтобы ты стала лучше, – Егор любил завершать свои нотации этой фразой, – я ведь очень тебя люблю!
Он считал, что любовь – это воспитание. Каждый по-своему понимает любовь… Что же делать, такой человек! Наташа вздыхала и мирилась. Егор поругал ее, но ведь и мама ругала – ругают тех, кого любят, потому что хотят, чтобы любимые не делали ошибок… Будто детство не закончилось. Егор так же, как когда-то родители, говорил Наташе, что они будут делать на выходных, куда поедут; как-то незаметно, исподволь муж совершенно лишил ее самостоятельности; она вынуждена была постоянно сообщать ему, куда и с кем идет, чтобы избежать длинной лекции… Ездили и ходили они только туда, куда хотел пойти или поехать Егор. Даже с папой Наташа общалась редко, потому что постоянно находились какие-то дела мужа, в которых она должна была участвовать вместо того, чтобы общаться со своими друзьями или близкими. Егор занял собой всю Наташину жизнь. Поначалу, в первый год после потери матери, такое положение вещей устраивало Наташу… Казалось, так даже правильно, необходимо. Тотальное заполнение жизни новым человеком помогало не чувствовать боль. Комплименты Егора, его усердная опека и сексуальное внимание помогли Наташе увидеть берег затхлого болота депрессии.
Главенство Егора представлялось чем-то абсолютным и неоспоримым. «Я же мужчина, я решаю», – говорил он ультимативно, уверенно, веско. И Наташа ничего не могла возразить. Никогда не могла возразить. Потому что это аргумент. А все ее аргументы Егор быстро и умело обесценивал. Они отлетали, как горошины, от непрошибаемой стены его уверенности в собственной правоте.
Ютясь на кухне за неудобным столом и боясь произвести лишний звук, Наташа думала о том, что как-то ненавязчиво и постепенно у нее были отняты простые человеческие права, базовые: находиться дома с комфортом и в покое, пить чай, не смущаясь, что ложка стучит слишком громко, ходить, не прислушиваясь к тому, как звучат ее шаги, пользоваться туалетом, прости господи, не вздрагивая от шума, с которым уносится вода; право тратить свои деньги, тоже базовое, кстати (Егор часто любил говорить, что все деньги общие и все траты необходимо обсуждать, даже чашку кофе по дороге домой). За случайные и «неправильные» траты Егор распекал Наташу, проговаривая долго и со смаком, как трудно достаются деньги и сколько всего полезного можно было бы купить на эти N рублей, которые «ты просто выкинула на ветер». Думая обо всем этом, вспоминая, сопоставляя, Наташа начала нащупывать, точно грузди под слоем прошлогодней листвы, те связи, которыми оглушали и огорошивали ее на сеансах многочисленные психологини: Анюта, Инесса, Виорика, Алиса, Лия… Только теперь их слова начали прорастать в сознании, как семена с первым теплом, наблюдениями, неожиданными выводами, маленькими открытиями каждый день.
«Смерть матери могла бы пойти тебе на пользу, – говорила психологиня Инесса, – но ты была не в состоянии взглянуть на нее правильно – как на возможность повзрослеть наконец, ты отвергла эту возможность, найдя матери замену в виде мужа. Ты предпочла остаться ребенком. И потому не удивляйся, что у тебя нет свободы принимать решения. За детей их принимают родители. Кто твой родитель? Ты сама его выбрала».
Тогда слова Инессы показались Наташе категоричными и жестокими. Она прекратила консультироваться с ней и оставила гневный отзыв на «Профи. ру».
Как же теперь стало за это стыдно! Наташа даже пыталась искать Инессу и свой отзыв, но напрасно. И то и другое исчезло, как исчезают все эфемерные, неустойчивые, внезапные связи в Интернете – без следа.
Бедный Алёша. Не сильно ему повезло: вселенское лотерейное колесо вместо осознанной, ответственной и адекватной матери дало ему нестабильную и зависимую, не успевшую покончить с собственным детством.
Проблемы родителей отпечатываются в детях, как переходит на чистую страницу блокнота текст, написанный ручкой с большим нажимом. Никто не хочет этого, но так получается. Как ни стараются родители отгородить детей от своих зависимостей, навязчивых идей, пороков, те все равно просачиваются к ним, в будущее, как табачный дым с лестничной площадки, как холод из-под рамы, как свет из-под двери в ванную. Дети алкоголиков вырастают ведомыми, тревожными и пассивно-агрессивными, даже если не пьют. Дети невротиков вырастают невротиками, истерят, манипулируют, тиранят своих близких. Дети людей с расстройствами пищевого поведения рано или поздно встречают в зеркале искаженное злобной ухмылкой лицо дисморфофобии.
В жизни нет черного и белого. Вина и ответственность перемешаны в отношениях, как цвета в