– Джентльмены, – произнес он, выступив на середину залы, то и дело вскидывая руки, балансируя ими и благодаря этому ухитряясь держаться более-менее прямо, – я бы хотел, как бишь это, ну вы понимаете…
Его заявление было встречено бурными изъявлениями восторга, а один из слушателей, потрясенный красноречием оратора, вне себя от энтузиазма разрядил свой револьвер в потолок, посеяв замешательство среди легиона длиннолапых пауков, населявших пыльные тенета у нас над головами.
Я испугался было, что весь город ополчится на нас, сбежавшись на этот шурум-бурум, но все в один голос меня заверили, что не раз уже палили в этой комнате из револьверов, и никто к ним и близко не подходил, потому что всем в городе они прекрасно известны.
– Джентльмены, – продолжал мистер Чиллингворт, когда порядок наконец был восстановлен, – знаете, что я сейчас делал: я размышлял. Теперь давайте рассмотрим положение. Вот мы все тут, колония английских джентльменов, да, вот мы здесь, знаете ли, далеко от родного дома, от нашей родной страны и всякое такое. Как там сказал поэт? Полагаю, кое-кто из вас, друзья, помнит этот пассаж. Но зачем мы тут, спрашиваю я вас?! В чем, джентльмены, цель нашего с вами здесь пребывания? А вот это как раз и есть то, что я хочу вам сказать, знаете ли. Мы здесь затем, джентльмены, чтобы влить немножко нашей англосаксонской энергии, и всякое такое, в старую, ветхую жестянку этой нации.
Тут оратор был прерван бурей восторженных аплодисментов.
– И вот, джентльмены, – продолжал он, – разве это не трудно, разве это не чертовски трудно, знаете ли, и потому-то так мало удалось нам сделать до сих пор? Я чувствую, я чувствую это, джентльмены: наши жизни растрачиваются впустую. Не знаю, друзья, ощущаете ли вы это сами. Согласитесь, мы с вами вовсе не компания меланхоликов. Мы с вами славная веселая шайка борцов со всякой тоской и всяким унынием, с этими синими чертями, вот мы кто. Но иногда я чувствую, ребята, что всего здешнего рома не хватит, чтобы совсем их убить, до смерти. Ничего не попишешь: не могу не вспоминать о чудных деньках, о той жизни, что осталась по ту сторону океана. Но вы не смотрите на меня так, будто я тут собрался перед вами расхныкаться, даже не думайте. Я, знаете ли, вовсе не хочу превращаться в такого вот законченного осла. Но вот что вы мне скажите: мы что, хотим всю нашу жизнь проводить так, чтобы нам глушить ром и в итоге превратиться в скотов? – я – я прошу прощения, джентльмены. Я, честно, не это хотел сказать. Ром, может быть, вообще единственная стоящая вещь в этих местах. Без рома мы бы тут не выжили. Если кто-то что-то скажет против рома, я скажу, что он просто осел и пошел он к черту. Я, говорю вам, имел в виду эту страну, джентльмены, – эту, знаете ли, старую прогнившую страну. Ни крикета, ни приличного общества, ни пива порядочного – ну вообще ничего. Предположим, мы бы не сюда, а в Канаду направились – с нашими капиталами, с нашей энергией, – разве нас там не встретили бы с распростертыми объятиями? А что за прием мы нашли здесь? А теперь, джентльмены, вот что я предлагаю: давайте протестовать. Давайте встряхнем как следует это черт-те что, которое у них называется правительством. Мы предъявим им наши обвинения; и мы будем стоять на них, и мы будем суровы, будем тверды; вот что мы сделаем, знаете ли. Мы что, так и должны жить среди этих ничтожных обезьян и предоставлять им все выгоды от наших – наших – да, джентльмены, наших капиталов и от нашей энергии и ничего не получать взамен? Нет-нет, мы должны дать им понять, что нас это не устраивает, что мы на них разгневаны. Вот это я и хотел вам высказать, джентльмены.
Под громовые аплодисменты оратор вдруг с размаху сел прямо на пол. Потом раздалось «Правь, Британия», и все как один загорланили, не жалея легких и превращая ночь в совершенный содом. Когда песня смолкла, стал слышен громкий храп Капитана Райотесли. Он стал было раскладывать какие-то коврики, чтобы улечься, но, безнадежно запутавшись в поводьях, подпруге и ремешках от стремян, повалился и уснул, головой на полу, а ноги задрав на седло.
– Эй, это не дело! – завопил один из парней. – Ну-ка, разбудим старину Клауда – будем стрелять в стенку над ним, а штукатурка будет сыпаться ему на башку. Повеселимся всласть!
Все восхитились таким предложением, за исключением бедного Чиллингворта, который, завершив свою речь, уполз на четвереньках в уголок и там сидел в одиночестве, бледненький и очень жалкий.
Началась пальба, пули в большинстве ударялись в стену всего несколькими дюймами выше запрокинутой головы Капитана, пыль и кусочки штукатурки сыпались на его багровую физиономию. Я вскочил в ужасе, бросился к ним и принялся спешно уговаривать, что они слишком пьяны, чтобы как следует нацеливать свои револьверы, и что они ненароком убьют своего товарища. Мое вмешательство вызвало шумные, сердитые возражения, и посреди всего этого Капитан, лежавший в самой неудобной позе, проснулся, со страшным трудом занял сидячее положение и уставился на нас бессмысленным взором; поводья и ремешки вились, как змеи, у него вокруг шеи и по рукам.
– Что за шум? – вопросил он хрипло. – Революция началась, полагаю. Вот и ладно, единственная толковая вещь в этой стране. Только не просите, чтоб я стал президентом. Ничего хорошего. Спокойной ночи, братцы; не перережьте мне случайно глотку. Храни вас Бог.
– Нет, ты что, не спать, Клауд, – закричали все. – Лэм во всем виноват. Он говорит, мы пьяницы, – вот как Лэм нам отплачивает за наше гостеприимство. Мы стреляли, старина Кэп, чтоб тебя разбудить и чтобы ты выпил с нами…
– Выпить – это можно, – хрипло изъявил согласие Капитан.
– А Лэм боялся, мы в тебя попадем. Скажи ему, старина Клауд, разве ты боишься своих друзей? Скажи Лэму, что ты думаешь о его поведении.
– Да, я ему все скажу, – сипло отвечал Капитан. – Лэм не должен вмешиваться, джентльмены. Но вы же знаете, вы его приняли к себе, разве нет? И какое