– Это легко объясняется, – сказал я, пораженный его проницательностью. – Она из Аргентины, не здешняя.
– Тогда понятно, – сказал он и снова сделал большой глоток из бутылки. – А про другую сеньору, что с вами, мне нет нужды спрашивать вас, кто она такая.
– Вот как, так кто же она? – возразил я.
– Перальта, кто же еще, – отвечал он без тени сомнения.
Этот его ответ немало меня встревожил: а вдруг, после всех моих предосторожностей, предо мною сейчас человек, посланный следить за Деметрией?
– Да, – продолжал он, явно гордясь тем, как хорошо он разбирается в фамилиях и фамильных чертах, что изрядно умерило мои подозрения, – именно Перальта, а не Мадариага, не Санчес, не Селайя и не Ибарра. Неужто ж я увижу кого-то из Перальта и не распознаю, что он Перальта? – И он насмешливо хмыкнул над нелепостью такого предположения.
– Скажи мне, – спросил я, – откуда ты знаешь Перальта?
– Что за вопрос! – воскликнул он. – Вы француз или немец, в общем издалека, вот и не понимаете простых вещей. Я сорок лет служил своей стране с оружием в руках, мне ли не знать Перальта?! Да я с ними, считай, и не расстаюсь: попаду на небеса, там с ними встречусь, попаду в ад, они и там, потому что разве случалось мне оказаться в жаркой схватке, в самом пекле, и не встретить там Перальта? Но я все о прошлом, сеньор, а нынче я сам, как один из тех, кто брошен на поле битвы и забыт, брошен на поживу стервятникам да лисам. Никого из них в живых не осталось, одни лишь кости их найдете там, где битвы гремели, клинки звенели. Эх, друг!.. – И тут, во власти печальных воспоминаний, старый вояка опять приложился к бутылке.
– Как же ты говоришь, что все они мертвы, – сказал я, – раз, по твоему мнению, сеньора, что со мною едет, из семьи Перальта?
– По моему мнению! – передразнил он меня. – Что ж я, не отдаю себе отчета в том, что говорю, сеньор? Они мертвы, говорю вам – мертвы, как все наше прошлое, как мертва независимость Востока и его честь. Разве я не был в той схватке у Хиль-де-лос-Меданос вместе с последним из Перальта, Калисто, разве я не видел сам, как он принял свое крещение кровью? Пятнадцать лет ему было, всего пятнадцать, а он бросился в бой, потому что у него было храброе сердце, доблестный дух и стремительная рука, вот он и дрался, как истый Перальта! А после битвы наш полковник Санта-Колома – его самого убили в другой раз, при Сан-Пауло – обнял мальчика на глазах у всего войска. Он погиб, сеньор, а вместе с Калисто кончился и дом Перальта.
– Так ты знал Санта-Колому? – сказал я. – Но ты ошибаешься, он не был убит при Сан-Пауло, ему удалось спастись бегством.
– Не знают, а болтают, – возразил он. – А на самом деле нет его в живых: он любил свою родину, а все, кто ее любил, убиты. Как мог он спастись?
– Говорю тебе, он не умер, – повторил я, раздосадованный его упрямством. – Я тоже его знал, старик, и я был с ним у Сан-Пауло.
Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом еще раз от души хлебнул из бутылки.
– Сеньор, я таких шуток не люблю, – сказал он. – Давайте поговорим о чем-нибудь другом. Лучше скажите мне, что тут делает сестра Калисто? Почему она покинула свою родную страну?
Не получив ответа на свой вопрос, он продолжал:
– Разве нет у нее собственности? Есть – большое имение, оскудевшее, разоренное, спору нет, а все ж таки большой кусок земли. Когда враги вас уже не боятся, они перестают вас преследовать. Умалишенный старик, живая развалина – зачем он им нужен?! Нет-нет, не из-за них она покидает родину. Тут небось чей-то злой умысел против нее, хотят потихоньку ее извести, а то и просто разом с ней разделаться, а собственность ее прибрать к рукам. Если так, само собой, она сбежала в Буэнос-Айрес искать защиты, там есть кто-то, в чьих жилах течет та же кровь и кто способен защитить и жизнь ее, и имение.
Я в изумлении слушал его, но что подразумевали его последние слова, было мне невдомек, тут была какая-то тайна.
– Нет никого в Буэнос-Айресе, кто бы ее защитил, – сказал я. – Кроме меня, некому ее взять под защиту, что здесь, что там, и если, по-твоему, есть у нее враг, то придется этому врагу считаться со мной, а у меня, как у того Калисто, рука на удар скорая.
– По речам узнаю истинное сердце Бланко! – воскликнул он, хватая меня за руку; как раз в этот миг судно дало сильный крен, и он, пытаясь сохранить равновесие, чуть не свалил меня за борт. Еще чуть-чуть отхлебнув, он продолжал: – Но кто ж вы такой, сударик вы мой, не сочтите за дерзость? У вас есть деньги, связи, влиятельные друзья, раз вы взяли на себя попечение об этой женщине? В ваших силах расстроить планы, а то и уничтожить ее врага или врагов, вы можете спасти не только жизнь ее, но и собственность, которая в ее отсутствие станет добычей грабителей?
– А ты кто такой, старик? – возразил я, не в состоянии удовлетворительно ответить ни на один из этих бесцеремонных вопросов. – И с какой стати ты пытаешь меня обо всех этих вещах? И о ком это ты говоришь? Что это за могущественное лицо в Буэнос-Айресе, в чьих венах течет родственная ей кровь, но о чьем существовании она и не подозревает?
Он молча покачал головой, затем с нарочитой неторопливостью достал сигарету и закурил. Курил он с таким удовольствием, можно сказать с такой безмятежностью, что я поневоле подумал, что и его давешний отказ от предложенной мною сигары, и горькие его жалобы на дурноту от корабельной качки имели целью просто выцыганить у меня бутылку рома. Он явно был во многих отношениях тертый калач и, видя, что больше никаких секретов я ему выдавать не намерен, теперь и сам решил не отвечать на мои вопросы. Боясь, что я и так уже опрометчиво наговорил ему лишнего, я кончил тем, что встал и ушел к себе в каюту.
На другое утро мы прибыли в Буэнос-Айрес и бросили