Милая протянется рука…
Я через моря, через столетья!
Возвращусь к тебе издалека!
Не спрошу тебя и не отвечу,
Лишь прильну к любимому плечу,
И за этот миг, за эту встречу,
Задыхаясь, все тебе прощу!
А теперь стихотворение Георгия Иванова о России:
Мне больше не страшно. Мне томно.
Я медленно в пропасть лечу
И вашей России не помню
И помнить ее не хочу.
И не отзываются дрожью
Банальной и сладкой тоски
Поля с колосящейся рожью,
Березки, дымки, огоньки…
Я вижу со сцены – к партеру
Сиянье… Жизель… Облака…
Отплытье на остров Цитеру,
Где нас поджидала че-ка.
Разница в уровне видна невооруженным взглядом. В первом случае – упражнение не тему неизбежности взаимной любви. Здесь вместо Родины можно подставить любое подходящее женское имя. Можно, допустим, пообещать Зинаиде, что к ней автор вернется издалека – навстречу милой протянутой руке. Или сомневающаяся Инна осознает, насколько ей поэт желанен и дорог. Словом, Россия в изложении Кленовского – глуповатая, капризная («оскорбила», «замучила»), но в целом неплохая в общем-то девица, способная осознать все достоинства отвергнутого ухажера. Стихотворение Иванова в комментировании не нуждается, так как это настоящая поэзия. Его подлинность ощущается интуитивно. Невозможно его разложить, «выделить основные темы»; они хотя и понятны, но не вытаскиваются из «тела» стихотворения.
Сам Кленовский, прочитав обе подборки, сопоставил их и, нужно отдать ему должное, – все понял. Единственное чувство, которое он испытывал к Иванову, – ненависть. Читать известную на сегодня переписку Дмитрия Кленовского неинтересно. Она подсушенная, рассудочная. Автору хочется быть искренним, скромным, то есть, как сказали бы полтора века назад, благонравным. При этом истинное его представление о себе и мире прочитывается без особых усилий. Сразу после публикации очерков Ульянова, он делится своими впечатлениями с архиепископом Иоанном (Дмитрием Шаховским). Из письма от 6 января 1959 года:
«Независимо от суждения обо мне, статья мне очень понравилась. Ульянов в своих высказываниях всегда смел, независим, остер, оригинален, и это сообщает его талантливым статьям особую прелесть. Но многие им из числа и критиков, и политиков, и писателей крепко обижены, и вокруг статьи разгорится, несомненно, изрядный спор; причем, не одна пулька попадает рикошетом и в тех, кого Ульянов похвалил. Так что, после первых радостей, предстоят мне, по всей вероятности, в дальнейшем и огорчения!»
Здесь, конечно, сложно поверить, что поэт судит «независимо от суждения обо мне». Подтверждение тому в следующем абзаце письма, в котором Кленовский мягко поправляет Ульянова, указывая на правильный подход в понимании его, Кленовского, поэтической судьбы:
«Насчет меня Ульянов ошибся в одной литературно- биографической детали. Те 30 лет, что протекли между моей первой книгой (“Палитра”) и второй (“След жизни”) я провел не в своем поэтическом совершенствовании, как думает Ульянов, а… в полном молчании. Так что “мастерство” (если ко мне можно применить это слово) пришло не в результате человеческого усердия, а Божеской милости – я, по крайней мере, могу это понять только так».
Иными словами, хотя Кленовский сказал все достаточно прозрачно, – он поэт милостью Божьей. В чем-то это милая, непосредственная наивность. Благостный тон уходит, когда речь касается Иванова. Кленовский узнает, что владыка Иоанн вошел в комитет по переносу останков поэта из Йера в Париж. Откликается он на это известие в письме от 11 апреля 1960 года:
«Перенесение праха Георгия Иванова в Париж дело конечно похвальное, но все-таки странно было прочесть Ваше имя в составе созданного для сего комитета… Знаю, дорогой Владыка, сколь Вы терпимы (знаю это и по отношению Вашему ко мне лично) и очень это ценю, но все-таки… при несомненном таланте Г. Иванова (и дьявол тоже талантлив!), я чувствую к нему глубокое отвращение… Камня в него, конечно, не брошу, но и цветов на могилу не принесу. Тут существует какой-то нюанс, для меня обязательный. Не сердитесь за откровенность!»
Владыка в ответном письме пытается не объясниться, но объяснить:
«Не соблазняйтесь, что я, по просьбе вдовы и друзей Г. Иванова, согласился дать свое имя, как члена Комитета по перенесению праха его на православное кладбище. Люди хотят что-то сделать для усопшего, что в жизни его, может быть, не сумели… Это все – детское – “переносить прах” (к праху!), но движение души (хоть и слепое) – ценно. Любовь, хоть и земная, а все же искорка, может быть, настоящей… А я пред Г. Ивановым виноват невольно. За год до его кончины, проезжал в автомобиле на юге Франции, совсем близко от того места, где он мучился, с другими стариками… Я, правда, не знал, что он там, но мог бы к старикам то заехать… И, может быть, тогда как то облегчить душу Г. Иванова. В молодости знал его».
Поэт милостью Божьей неумолим. Из ответного письма от 5 июля:
«Не думаю, чтобы своим посещением Вы в свое время порадовали бы Г. Иванова…»
Следует сказать, что Кленовский в отношении Георгия Владимировича высказывался еще несколько раз. И каждый – без цветов на могилу. В переписке с Владимиром Марковым на протяжении десяти с лишним лет Кленовский обсуждал две волновавших его темы: преимущество антропософии и низость поэзии Иванова. Понятно, что хвалить учение Рудольфа Штейнера в переписке с архиепископом православной церкви было как-то не с руки. Из письма от 25 ноября 1954 года:
«А теперь давайте ссориться по поводу Иванова. Стихи его в Н<овом> ж<урнале>, несомненно, замечательно сделаны. Кажется, именно в применении к стихам Иванова впервые появился эпитет “пронзительные”. В некотором отношении они именно пронзают, но тех, кто… дает себя легко пронзить. На меня лично духовный нигилизм Иванова не действует и стихи его, как хорошо они ни сделаны, меня не волнуют. Если вглядеться, в стихах И<ванова> не столько травмы, сколько позерства. Кроме того, они наивны, и в этом, пожалуй, их главная беда. Восьмистишием с персональным выговором Господу Богу проблемы мирозданья не разрешить. Конечно, предложение покончить сразу “с мукою и музыкой земли” звучит (я имею в виду подчеркнутые слова) чарующе-блестяще, но по существу это же детский лепет! Не нужно быть непременно верующим христианином, чтобы отвергнуть мысли И<ванова>. Достаточно просто понимать, что вселенная, человек, зверь, дерево – все это штука хитрая и мудреная, гамма сложнейших нюансов и возможностей, и вот этак, с плеча, парой блестящих фраз, с нею не разделаешься. Судить же о стихах И<ванова> вне их содержания – нельзя, ибо он