Тут все прозрачно. Легким касанием пера автор письма дает понять, что:
1) Одоевцева – плохая жена, что понятно и не требует особых объяснений.
2) Марков ругает Ульянова за чрезмерную похвалу Кленовского, а сам при этом хвалит Одоевцеву.
3) Смерть Иванова вовсе не какая-то потеря для русской литературы.
Похвалы Берберовой и Ульянова сделали свое дело. Кленовский уверился в своей миссии наследника всего Серебряного века. Четверть века под властью большевиков не сломали его, что еще раз подтверждает верность выбора судьбы. Себя Кленовский мнил посланцем, призвание которого – поведать миру об очищающих страданиях. Поэтому первая русская эмиграция страдала и страдает неправильно. В стихах Иванова нет муки и боли, а пропитаны они лишь нигилизмом и хулой на Святой Дух. Декадентская первая волна этого не понимает и пытается короновать Иванова. Особенно Кленовского раздражает то, что под обаяние нигилиста попал Владимир Марков – такой же, как и он, представитель второй волны.
В финале письма та же глухота и плохо скрытые претензии на избранность и способность влиять на сознание современников:
«Но вот Струве просил меня даже довести при случае до сведения Ульянова, что он согласен решительно со всеми положениями и выводами его статьи. Он считает ее только слишком краткой. Тут все, конечно, дело вкуса! Кто любит мои стихи, тому статья нравится, и наоборот. Вам она не нравится потому, что Вы… не любите моих стихов. В Ваше хорошее (как Вы пишете) отношение ко мне (как к поэту) я, откровенно говоря, не верю. Если Г. Иванов сыграл в Вашей жизни такую огромную роль, всю ее, как Вы выразились, перевернул (не поэтическим же своим мастерством перевернул – оно одно не переворачивает, – а своим миропониманием), то мои стихи Вам нравиться не могут, а следовательно, хорошо относиться ко мне как к поэту Вы тоже не можете, т. к. я и Г. Иванов – антиподы. Вам, вероятно, нравятся у меня отдельные образы, та или иная игра мыслей и т. п., но внутренней связи с моей поэзией у Вас нет и быть не может. Я это давно знаю, и, как видите, это не влияет на мое к Вам отношение. И защищать меня (как Вы обещаете) Вы, конечно же, никогда не станете, и не только от Одоевцевой, но и от Терапиано и даже от Трубецкого. Не станете потому, что нет у Вас в этом душевной потребности. И уж если защищать, то ото всех, и от тигров тоже, а не от одних шакалов. Зачем мне нужна защита от шакалов!? Повторяю, дорогой, я на Вас никак не в обиде! У каждого свой вкус и свои литературные симпатии.
Да, вот еще что: мне непонятно, как могут стихи Г. Иванова “перевернуть” чью-либо жизнь, т. е. сообщить ей какое-то новое действенное содержание? По-моему, они могут ее только выхолостить. Что может “перевернуть” серная кислота? Она может только выесть то, чего она коснется. Это уже не событие, а несчастье…
Сердечный привет!»
Из сказанного следует, что автор не сомневается в том, что его стихи способны «перевернуть» правильно, без ущерба для нравственного здоровья. Марков в силу своей ограниченности (обращение «дорогой» говорит о том, как Кленовский относится к своему собеседнику) может только уловить отблеск («образы», «игра мыслей») вечности в поэзии Дмитрия Иосифовича. Время все расставило по своим местам. Все заранее знал только сам Иванов:
Теперь бы чуточку беспечности,
Взглянуть на Павловск из окна.
А рассуждения о вечности…
Да и кому она нужна?
Не избежать мне неизбежности,
Но в блеске августовского дня
Мне хочется немного нежности
От ненавидящих меня.
Показательно, что в переписке Иванова тех лет имя Кленовского порою мелькает, но и только. Поэт, прочитав «След жизни», ощутил краткий прилив веры в то, что разорванные края времен могут соединиться с помощью слова. Потом он понял, что ошибся и, в общем-то, под грузом земных тягот забыл о Кленовском и его стихах. Но сам последний царскосел не забыл сказанного Ивановым.
После неудачи с Кленовским отношение Иванова к ди-пи привычным для него образом ухудшилось. Показательна малоизвестная переписка с редакцией еще более неизвестного сегодня журнала «Литературный современник». Он появился в Мюнхене в начале пятидесятых при поддержке Фонда интеллектуальной свободы. 11 февраля 1952 года Иванов пишет пространное письмо Борису Яковлеву – главному редактору «Литературного современника»:
«Многоуважаемый Б. Яковлев,
Вашего имени-отчества – извините – не запомнил, поэтому и обращаюсь так.
Я только на днях получил Ваше письмо от 27 декабря, т. к. был на Юге. Этой задержки не произошло бы, если бы Вы писали не на “Возрождение” – а непосредственно мне. Пожалуйста в будущем пишите прямо сюда – в Монморанси. Не скрою, что с именем “Литературного современника” у меня ассоциируется глубокое недоумение. И – если быть откровенным – недоумения этого не рассеивает и Ваше письмо.
Судите сами. Несколько месяцев спустя после нашей встречи в “Лютеции” я получил письмо от лично мне неизвестного, но стоящего на обложке Вашего журнала в перечне его редакторов, В. Завалишина. Письмо и подпись были так грязно написаны, что я принял Завалишина за даму и отвечал ему как особе женского пола. В этом письме от имени редакции “Л. Совр.” Завалишин просил меня прислать стихи. Ссылаясь на наш с Вами разговор в Париже. Он – цитирую лежащее передо мною его письмо – писал: “Б. А. Яковлев сказал мне (что) Вы не отказались бы поместить у нас несколько стихотворений при условии уплаты Вам за это 25 долларов” и дальше “Будем рады, если Вы пришлете нам 4–5 стихотворений. 25 долларов мы для Вас найдем”».
Последующий текст письма – краткий «педагогический трактат», цель которого – дать новым эмигрантам представления о правилах нормальной «несоветской»