Угнетает Кнорринг общее неблагополучие в семье. 5 ноября Ирина пишет:
«Разве не жалобно, напр<имер>, что Папа-Коля в метро снимает шляпу, так как всю ее моль проела. А я тоже перчатки ношу только на улице, а в метро и в поезде снимаю, неловко как-то, когда все пальцы вылезают».
Ситуация усугубилась, когда у Кнорринг обнаружили сахарный диабет. Запись от 9 июля 1927 года:
«День сегодня скверный. Весь день плачу. Просто сил нет, как хочется плакать. И как только я докопалась до причины, мне стало еще хуже. Никогда еще я не плакала из-за бедности. И вчера свое последнее платьишко залила в госпитале глюкозой. А из рваного шерстяного платья никак не выходит юбка. Это меня расстроило. Казалось, не из-за этого я плакала, но это было началом».
В следующем году Ирина знакомится с молодым поэтом Юрием Софиевым, за которого она и выходит замуж. После брака почти ничего не изменилось. Беременная Кнорринг опять сидит над шитьем, а у ее родителей вовсе нет работы:
Запись от 18 января 1929 года:
«Оба – Мамочка и Папа-Коля без работы. Голодают в самом полном смысле этого слова. В лучшем случае едят в день по селедке, да пьют чай без сахара. Юрий берет аванс, чтобы как-нибудь помочь им. Из моих 200 фр<анков>, которые я набрала месяц назад, столько работая и экономя, сегодня 84 фр<анка> заплатили в госпитале, поделились немножко с нашими – они хоть сахару и картошки купили. Купила им чаю, из еды себе. И осталось совсем немного. Ту неделю, или хоть половину, но как-нибудь вытянем, а там, хоть опять в госпиталь ложись».
В 1935 году Софиеву удалось устроиться мойщиком окон с недельным жалованьем в 200 франков. Съём двухкомнатной квартиры и уголь для домашней печи «Саламандра» обходились в 400 франков ежемесячно…
Борис Поплавский, целиком погруженный в литературу, отсёк себя от бытовой жизни как таковой. Осознанно «сев на шею» близким, он свел к минимуму свои расходы. Девушки, за которыми ухаживал Поплавский, без стеснения говорили об этом поэту, ограничивая его эротические поползновения. Из дневника Поплавского за 7 января 1928 года:
«Она упрекала меня:
– Из Вас ничего не выйдет, Вы не хотите работать.
– Кто-нибудь же должен так жить. О, я, мечтая и безнадежно улыбаясь туманам, я оправдан перед собою».
Отношение к деньгам прекрасно демонстрирует дневниковая заметка в те же январские дни:
«[Карина?] богатая, 200 франков в месяц карманных денег».
Двести франков представлялись поэту гигантской суммой. Ему оставалось только улыбаться туманам, возможным благодетелям и девушкам, способным оценить поэта по его стихам.
Почти повезло Антонину Ладинскому. Формально он принадлежал к младшему поколению, хотя был младше Георгия Иванова всего на три месяца. Участник гражданской войны, Ладинский всю жизнь страдал от последствий ранения в ногу. В Париже начинающему поэту удалось устроиться в самую популярную газету русской эмиграции «Последние новости». Там он числился «заведующим телефонным бюро редакции». Если перевести его должность на нормальный язык, то «заведующий» отвечал на телефонные звонки, а потом передавал информацию тому или иному сотруднику газеты. В просторечии это называется курьерской работой. По замечанию Юрия Терапиано, хорошо знавшего Ладинского, тот отличался «уверенностью в ценности своего творчества». Находясь на нижней ступени редакционной иерархии, Ладинский страдал от своего мизерабельного положения. Это хорошо заметно по его дневнику, наполненному жалобами, переходящими в откровенное нытье. Даже соратники по писательскому цеху, не отличающиеся повышенной эмпатией, проникались сочувствием к поэту. В 1955 году Василий Яновский пишет в статье, посвященной дискуссии о молодой эмигрантской литературе, следующее:
«Ладинский, – которого Вы называете вполне сложившимся писателем, – сидел в приемной “Последних новостей” по 48 часов в неделю: дежурный у телефона. В комнатушке не было окон: день и ночь горела электрическая лампа. Поминутно звонил телефон, и Ладинский совал хоботок, соединяя линии. Когда мне случалось завернуть туда по делу, то я сразу шалел: от искусственного света днем, от звонков и ложного оживления. Чтобы подогнать еще сотню франков в месяц, Ладинский иногда, тут же между делом, стучал на машинке очередной подвал переводного авантюрного романа. Так жил этот вполне сложившийся писатель».
Особенно угнетала «вполне сложившегося писателя» невозможность реализовать себя в интимной сфере. Если Поплавский сумел «взвинтить» свой дух и подняться до настоящей метафизики, что хорошо заметно по его дневникам, то Ладинский предпочитал размышлять о том, как здорово сходить на дансинг и попытаться завязать необязательные, но приятные отношения с симпатичной женщиной.
Для того чтобы хотя бы немного «приподняться», Ладинский в 1931 году записывается в масоны. Но и членство в ложе «Северная звезда» не открывает пути наверх. Осенью 1937 года в приступе отчаяния Ладинский обращается к Милюкову с просьбой о повышении:
«Написал Милюкову письмо. Старался доказать ему, что мне надо дать что-нибудь более приличное, чем место телефонного мальчика. Говорит, “конечно, вы правы, но как это осуществить?”».
Респектабельному главному редактору «Последних новостей» были глубоко чужды интересы и потребности окружающих его людей. Милюков, отравленный политикой, видел только «высшие сферы», считая себя игроком высшей лиги. Его инструменталистское отношение к сотрудникам и даже соратникам отмечали еще в период работы в кадетской «Речи». Ариадна Тыркова-Вильямс вспоминает:
«Раз с кривой усмешкой Гессен сказал мне:
– Знаете, что за человек Милюков? Вот мы годами работаем вместе, а если я буду ему не нужен, он будет каждый день проходить мимо моего дома и даже не спросит, жив я или умер?»
В утешение Иосифу Владимировичу следует сказать, что для Милюкова существовал класс людей, которых он даже не числил по разряду живущих. Шансов у Ладинского было немного. Многие, видя подобное «несоответствие» между амбициями и реальным положением дел, любили пошутить на эту болезненную для Ладинского тему. Злоязычный Адамович написал неплохой экспромт:
Судьбой к телефону приставлен Ладинский,
Всему человечеству, видно, назло:
Он – гений, он – Пушкин, он – бард исполинский,
А тут не угодно ль – алло да алло!
Одной из проблем для молодых авторов было отсутствие собственного журнала, в котором они могли бы печататься. И такой журнал появился в 1930 году. В его создании, жизни и гибели огромная роль принадлежит Георгию Иванову.
Глава 3
Лица и тени при свете зеленой лампы
Через два с лишним года эмиграции Иванов вроде бы находит свое место в литературном мире русского Парижа. В