«Не учтя того, что сотруднику “Последних Новостей”, идейно враждовавших с “Возрождением”, бесполезно обращаться в издательство “Возрождения” с предложением рукописи, Георгий Иванов попросил В. Ходасевича позондировать почву – как будто от себя и очень секретно, не согласится ли издательство “Возрождение” выпустить книгу его воспоминаний “Петербургские зимы”?
Ответ был дан немедленно – в очень обидной для Георгия Иванова форме. В редакцию “Последних Новостей” пришла на его имя открытка с извещением, что его предложение издать книгу не может быть принято.
Открытку, конечно, прочли в редакции “Последних Новостей” и у всех создалось впечатление, что сам Георгий Иванов ходил в издательство “Возрождение” и просил издать его книгу.
Георгий Иванов пришел в ярость и решил отплатить».
Из письма Ходасевича Ирецкому (Виктору Гликману) от 26 июля 1930 года:
«Кстати. Вступаясь за Сирина, я, конечно, сделал лишь то, что сделал бы на моем месте всякий порядочный человек, находящийся в курсе дела. Вы и представить себе не можете всю мерзость, которую развела здесь Ивановская шайка. Надо принять во внимание, что литература у нас в руках политиков. Об Иванове, Одоевцевой, Адамовиче они до 1923 года не слыхали. В то время старик Винавер носился с идеей газеты, которая служила бы Звеном между старой рус<ской> литературой и будущей, – эдаким хранилищем заветов. Когда наша честная компания здесь появилась, старик вообразил, что перед ним – “честная, отзывчивая молодежь“, “племя младое”, – по идейным причинам покинувшее сов<етскую> Россию. Они же все напирали на дружбу свою с Гумилевым. Выходило, что и Жоржики чуть не погибли за родину. И вот Одоевцева и Ко стали поддерживать священный пламень, возжженный Радищевым… Сперва вели себя смирно, потом обнаглели, да и природа взяла свое. Словом, только в нынешнем году, после слишком скандальных проделок, после того, как один новый член ихней организации (Фельзен) побывал под уголовным судом (биржа), после того, к<а>к из-за туалетов Одоевцевой некий эсер растратил сто тысяч в общественных организациях, после истории с Сириным – и т. д., начали понимать и верить, что это за публика. (Числится за нею и еще многое, до оплаченных деньгами рецензий включительно). В один прекрасный (или не прекрасный) день может статься, что придется все выводить на чистую воду, если не в печати, то все же более или менее открыто. Придется, для характеристики, коснуться и прошлого. Не поможет ли мне Ваша память? Кажется, ведь Вы были членом правления Союза Писателей 13 зимой 21–22 года, когда – помните? – Союз разбирал “дело” Г. Иванова и Оцупа? Помните ли, что угол<овный> суд приговорил их к тюрьме за то, что они обобрали какого-то спекулянта, давшего им денег и вещей на устройство буфета при Доме Поэтов (в доме Мурузи)? Сов<етский> суд вступился за буржуя-спекулянта! Но (о, сов<етское> право!) они “обжаловали” приговор суда… в Союзе Писателей, и Союз, чтобы не позорить себя в их лице, признал, что они не виновны. Их даже освободили от наказания (о, советские законы!). Так вот, не припомните ли в точности то, что у меня вылетело из памяти: 1) на какой срок они были приговорены; 2) как фамилия их жертвы; 3) были ли Вы тогда в Правлении Союза и знали ли об этой истории, о кот<орой>, впрочем, писано было в “Красной газете”. На всякий случай хотел бы я получить от Вас эти сведения, хотя вообще я об этом до сих пор молчал и собираюсь молчать. Черкните, пожалуйста, – очень обяжете. Помочь Вам припомнить это мог бы Волковыский, которому, пожалуйста, поклонитесь от меня, если с ним видаетесь».
Как видим, «Защита Сирина» строится не на принятии его текстов, а на основе острой неприязни к Иванову, Адамовичу и их окружению. Как я уже говорил, во Франции Ходасевич оказался в положении «двойного эмигранта». На официальный статус апатрида накладывалось специфическое положение внутри эмигрантского сообщества. После переезда во Францию в 1925 году, Ходасевич пытался закрепиться в респектабельных эмигрантских изданиях. К ним относились, в первую очередь, «Последние новости». Начавшееся сотрудничество очень быстро закончилось. Берберова в мемуарах вспоминает:
«Милюков сказал ему однажды (когда он краткое время пытался работать в его газете “Последние новости”), что он газете совершенно не нужен».
С начала 1927 года и до самой смерти Ходасевич проработал в «Возрождении» – издании, которое ему было абсолютно чуждо. Прежде всего политически. Ходасевич как-то странно сочетал консерватизм в литературных взглядах с левизной своих политических воззрений. Напомню об известной статье «Декольтированная лошадь», написанной в 1927 году:
«Представьте себе лошадь, изображающую старую англичанку. В дамской шляпке, с цветами и перьями, в розовом платье, с короткими рукавами и с розовым рюшем вокруг гигантского вороного декольте, она ходит на задних ногах, нелепо вытягивая бесконечную шею и скаля желтые зубы.
Такую лошадь я видел в цирке осенью 1912 года. Вероятно, я вскоре забыл бы ее, если бы несколько дней спустя, придя в Общество свободной эстетики, не увидел там огромного юношу с лошадиными челюстями, в черной рубахе, расстегнутой чуть ли не до пояса и обнажавшей гигантское лошадиное декольте. Каюсь: прозвище “декольтированная лошадь” надолго с того вечера утвердилось за юношей… А юноша этот был Владимир Маяковский. Это было его первое появление в литературной среде или одно из первых. С тех пор лошадиной поступью прошел он по русской литературе – и ныне, сдается мне, стоит уже при конце своего пути. Пятнадцать лет – лошадиный век».
Показательно, что «Декольтированную лошадь» с небольшими изменениями критик перепечатывает в газете в апреле 1930 года, когда, согласно его точному литературно-ветеринарному диагнозу, закончился «лошадиный век» Маяковского. Одно из немногих пророчеств Ходасевича, которое сбылось. Его расхождения с советской властью начались во многом после объявления НЭПа, который он считал наступлением буржуазии. До этого Ходасевич не скрывал своей симпатии к новой власти. Из письма поэта к Борису Садовскому:
«Быть большевиком не плохо и не стыдно. Говорю прямо: многое в большевизме мне глубоко по сердцу. Но Вы знаете, что раньше я большевиком не был, да и ни к какой политической партии не принадлежал. Как же Вы могли предположить, что я, не разделявший гонений и преследований, некогда выпавших на долю большевиков, – могу примазаться к ним теперь, когда это не только безопасно, но иногда, увы, даже выгодно? Неужели Вы не предполагали, что говоря Вам о сочувствии большевизму, я никогда не