На этом фоне активизировались остатки агентурной сети РОВСа, которые сумели совершить несколько терактов, далеких, конечно, от тех фантазий, которые с таким смакованием предоставлял читателям Амфитеатров. Нарастали проблемы в сельском хозяйстве – единственном, по сути, доноре советской экономики. Подняла голову внутрипартийная оппозиция. Самое известное ее выступление – массовые антисталинские демонстрации 7 ноября 1927 года в Москве и Ленинграде. Понятно, что русская эмиграция ощутила прилив адреналина. Воскресли надежды на скорый и, в очередной раз, практически неизбежный крах большевиков. Доставались и чистились мундиры, обсуждались планы по переустройству страны от проведения Земского собрания с избранием новой правящей династии до «реалистических, трезвых планов» по реанимации Учредительного собрания. Отдельно шла дискуссия о том, что делать с остатками большевистской партии. Но все надежды рухнули.
Тлеющие очаги на международной арене удалось потушить полуофициальным отказом от концепции мировой революции и принятием курса на политическую и экономическую автаркию. Было принято решение о проведении массовой принудительной коллективизации. Прошедший в декабре 1927 года XV Съезд ВКП(б) уничтожил саму идею фракционной борьбы в партии. Троцкого, Зиновьева, Каменева вывели за границы легальной идеологической схватки. Вскоре и самого Льва Давидовича выслали за пределы Советского Союза.
О том, что «циничные большевики» обманывают, усыпляя внимание, доверчивый западный мир, писала русская эмигрантская пресса. В том же «Возрождении» мы находим массу подобных материалов. 29 сентября 1927 года газета публикует текст со ссылкой на издание «Le Temps» о международной тактике коммунистических правителей:
«В настоящее время большевики преследуют две цели: спасти свое положение в глазах широких русских масс и создать новые иллюзии заграницей. Тактика Москвы направлена на то, чтобы выиграть время для закрепления советского режима в России. Большевики также обманывают русский народ, как обманывают заграницу.
…Советский режим никогда не превратится в режим национальный, так как он революционный и существует для подготовки всеобщего восстания».
Но уже никто не обращал внимания на грозные предупреждения о «всеобщем восстании», предпочитая решать проблемы, среди которых всемирная пролетарская революция не значилась. Расхожее выражение «политическое банкротство» обрело для русской эмиграции силу физической реальности. В один момент стало понятно, что ждать больше нечего. Советская власть не рухнет под напором внутренних проблем, а как бы единый антикоммунистический Запад явно начал дробиться. Через два года Великая депрессия показала самым отчаянным оптимистам, что каждая из великих стран ищет свой собственный выход из кризиса. Один из вариантов включал и заигрывание с большевиками. Парадокс заключался в том, что сильнее всех влево накренилась Франция.
Весной 1935 года Советский Союз и Французская Республика заключили договор о военном сотрудничестве. С французской стороны документы подписал премьер-министр Пьер Лаваль – будущий глава коллаборационистского правительства Виши, расстрелянный в 1945 году за сотрудничество с немецкими оккупантами. Теперь периодически «для налаживания отношений» подвергались репрессиям крайние монархические элементы в русской эмиграции. Коснулось это и «Возрождения». В 1936 году по обвинению в шпионаже в пользу Германии подвергся аресту сотрудник газеты Николай Алексеев. Читатели знали его по псевдониму «Али-Баба». В редакции прошли обыски. После четырнадцати месяцев заключения «Али-Баба» покинул свою «пещеру» – Алексеева полностью оправдали. Изменившееся положение позитивно восприняли в Советском Союзе. В 1933 году Ильф и Петров совершили поездку в Европу. Ее результатом стал любопытный фельетон «Россия-Го», вышедший в 1934 году. Авторы сумели найти особую интонацию: нечто среднее между жалостью и гадливостью. Текст в частности рассказывает о газетной жизни русского Парижа:
«Есть даже две газеты. Ну что же, в любом уездном городке тоже было по две газеты. Одна называлась, примерно, “Голос порядка” и делалась людьми, близкими к кругам жандармского управления, другая была обычно безумно левая, почти якобинская, что не мешало ей, однако, называться весьма осторожно – “Местная мысль”. Это был отчаянный рупор городской общественности. Не столько, конечно, общественности, сколько владельца местного конфекциона мужского, дамского и детского платья или каких-нибудь мыловаров, объединившихся на почве беззаветной и беспринципной любви к прогрессу.
Значит, есть две газеты: “Возрождение”, так сказать, “Ля Ренессанс” и “Последние новости”, так сказать, “Ле дерньер нувелль”.
Казалось бы, обоим этим печатным органам давно следует объединиться, назвавшись, как это ни покажется обидным нашим автодоровцам, “За рулем”, потому что читают их преимущественно шоферы такси – эмигранты – на своих стоянках».
Весело и с азартом соавторы рисуют колоритную картину конфликта между «Возрождением» и «Последними новостями»:
«А спор вот из-за чего.
“Последние новости” заявили, что генерал Шатилов никакой не генерал, а полковник и генеральский чин возложил на себя сам, без посторонней помощи.
“Возрождение” заволновалось. Это что же такое? Большевистская самокритика?
Нет, генерал! И не сам на себя возложил, а на него возложили. И есть документы и свидетели. Но документов “Возрождение” почему-то не предъявило и свидетелей не показало.
В дело впутался Деникин.
“Милостивый государь, господин редактор. Позвольте через посредство вашей уважаемой газеты…”
Одним словом, конечно, не генерал. Вылитый полковник.
Но “Возрождение” притащило какого-то своего бородача. Он весь был в лампасах, эполетах и ломбардных квитанциях на заложенные ордена. Глаза его светились голодным блеском.
“Милостивый государь, господин редактор. Позвольте через посре…”
Лампасы утверждали, что своими глазами видели, как Шатилова производили в генералы. И они клялись, что это было волнующее зрелище. Даже солдатики, эти серые герои, якобы плакали и якобы говорили, что за таким генералом пойдут куда угодно, хоть в огонь, хоть в воду, хоть в медные музыкантские трубы.
Драка на кухне разгоралась».
Вот на каком фоне Ходасевич приходит в газету. В пылу борьбы поэта элементарно не замечали. А когда на него обратили внимание, то дружно невзлюбили. Периодически к Ходасевичу приходил скандалить Шмелев, называвший того в письмах не иначе как «Худосевичем». Впрочем, появление в редакции Ивана Сергеевича носило, как правило, комплексный по целям и задачам характер. Помимо разноса литературно- критического отдела, писатель регулярно напоминал редакции о значимости своей фигуры для издания. Из письма Бориса Зайцева Бунину от 12 ноября 1928 года:
«Приехав, Ш[мелёв] тотчас отправился к Гукасову, всячески громил хозяину (!) Ходасевича, меня, Муратова – из-за того, что какой-то его рассказ долго не печатали – доказывал, что печатается в литер[урном] отд[еле] “Возрождения” никуда не годно и т. п. (Разумеется, предварительно был у меня, кричал часа 1,5–2 без перерыва, жаловался на врагов, предлагал “взять в свои руки” “Возрожд[ение]” и т. п. чепуху. В заключение сообщил, что о нем пишут в Америке и что на иностр[анном]