Столовавшихся у Полин переводят в полном составе в Дом предварительного заключения на Шпалерную, 25. Это «место силы» для новой власти, так как там в 1895–1897 годах сидел сам Ленин. Иванову повезло, его срок пребывания оказался не таким солидным:
«Делегация от Академии наук (вот какая громоздкая машина понадобилась!) ездила к чекисту Озолину хлопотать за меня, цыганскую певицу и балетного мецената и добилась освобождения “случайно задержанных, незаменимых работников искусства”. К “незаменимым” как-то примазался и спекулянт с бриллиантом. Он вышел из тюремных ворот вместе с нами, благополучно унося за щекой свое сокровище. Остальным пришлось ждать амнистии…
Небритый, облезлый, с узлом под мышкой я шел домой. Солнце сияло, дул резвый ладожский ветер, и большие льдины, треща и сверкая, проползали по темно-зеленой Неве».
Напомню, что в письме к Ирецкому Ходасевич обещал не использовать полученные сведения о «деле Иванова и Оцупа» и поклялся молчать. Обет немоты продолжался целых три года. В 1933 году Ходасевич пишет статью «Гумилев и “Цех поэтов”», приоткрывая край занавеса. В ней рассказывается о перевороте, который произошел в петроградском отделении Всероссийского союза поэтов в 1921 году. До того времени его возглавлял Блок. В результате «интриги» левого автора «Двенадцати» на посту председателя отделения заменил правый создатель «Шатра». По мнению Ходасевича, за дворцовым переворотом стояли Иванов, Адамович и Оцуп, преследовавшие не политические, а меркантильные цели. О них, собственно, Ходасевич ранее говорил в письме к Ирецкому. Теперь заговор приобрел конкретные черты, что, правда, компенсировалось отсутствием фамилий лукавых царедворцев:
«Вслед за тем стало для меня ясно, кому и зачем нужно было устранить Блока с его правлением. По тем временам деньги цены не имели. Нужны были связи и бумаги с печатями. Союз был учреждением официальным. У него была красная печать. Он мог выдавать командировки, ордера на железнодорожные билеты (которые “частным лицам” не продавались вовсе), всевозможные удостоверения и т. д. Таким образом, члены правления Союза могли обделывать разные более или менее “мешочнические” дела и помогать другим в таких же предприятиях, беря за то известную мзду – хотя бы борзыми щенками. Самому Гумилеву все это, разумеется, было не нужно и чуждо. Но двум или трем предприимчивым молодым людям из “Цеха” очутиться членами правления Союза было весьма желательно. Пользуясь честолюбием Гумилева, они сделали его председателем Союза, чтобы занять при нем места секретарей – и таким образом за его спиной обделывать свои дела. Но главная их затея не в том заключалась. Они знали, что в Москве при Союзе имеется кофейня, отлично торгующая, и захотели устроить такую же в Петербурге. По тем временам получить разрешение на открытие частного ресторанного предприятия было невозможно. Но устроить ресторан при Союзе было нетрудно. И вот, к весне при Союзе образовался “Дом Поэтов”, в котором поэтическими выступлениями прикрывалась деятельность ресторанная. Правда, к этому времени начался уже нэп, но кофеен в Петербурге еще не было, и вечера “Дома Поэтов” усердно стали посещаться публикой, ищущей вечернего пристанища с пирожными и стаканом чая. Устроители отлично зарабатывали. Гумилев простодушно верил, что возглавляет учреждение литературное».
Обвинение Иванова с компаньонами в спекуляции пирожными и продажей чая по завышенной цене в середине тридцатых ужасало, полагаю, только борца с буржуазией Ходасевича. Здесь вновь всплывают обвинения в биржевых спекуляциях в адрес Фельзена. На фоне общей катастрофы это выглядело явно нелепо и несколько глуповато. Брошенного туза, который должен был сорвать банк, никто не заметил. Впрочем, для Ходасевича – азартного, а потому и неудачливого игрока в карты – подобные проигрыши свойственны. Ходасевич явно преувеличивал деловую хватку Адамовича, не говоря уже об Иванове. Также далеки от истины представления о спайке Жоржиков. Их дороги медленно, но явственно расходились, чему неоднократно мы будем свидетелями.
Очень часто Ходасевич повторял ходы оппонентов. На «парижскую ноту» он ответил своим флеш-роялем, создав поэтическое объединение «Перекресток». Возглавив его, Гулливер повел свое воинство в бой. Группа состояла из весьма разных авторов: Георгия Раевского, Владимира Смоленского, Довида Кнута, Ильи Голенищева-Кутузова, Юрия Терапиано. Но имелись тонкости. Настоящая фамилия Георгия Раевского – Оцуп. Его родной старший брат – Николай Оцуп – тот самый мастер по перепродажам пирожных в двадцатых и главный редактор «Чисел» в тридцатых. Имелся в рядах «Перекрестка» и свой Мандельштам. Правда, его звали Юрием. Со «старшим» Мандельштамом его роднит страшная судьба. После оккупации Франции он остался с дочерью в Париже. Весной 1942 года Мандельштам получил записку с требованием явиться в гестапо. Там его арестовали. Жизнь Юрия Мандельштама оборвалась в Явожно – филиале Освенцима. У ада, как оказалось, есть и свои филиалы.
Ходасевич пытался встать во главе настоящего литературного сообщества со всеми классическими признаками последнего: регулярными собраниями, обсуждениями, чтениями рефератов и т. д. Но для этого у него не хватало ресурсов. Не только материальных, но и витальных. «Перекресток» выпустил два коллективных сборника, а потом его участники разошлись, каждый выбрал свою дорогу. Ходасевич слишком поздно понял, что сила и влияние «парижской ноты» вытекали как раз из ее неформальной природы. Все рождалось «между прочим» на глазах ее авторов: за столиками ночных кафе, в необязательных разговорах, во время фланирования по улицам Парижа. Да, потом Ходасевич что-то из сказанного и додуманного переносил в свои критические статьи, но не уходило главное – чувство сопричастности настоящей поэзии, которая создается тобой и на твоих глазах. Не хватало порицателю Жоржиков и личного обаяния, непростого сочетания интереса к собеседнику с сохранением дистанции, которое не унижало последнего, а давало ему ощущение сопричастности к чему-то большему. Дополнительным разочарованием для Ходасевича явилось практически полное признание молодыми поэтами роли поэзии Иванова, которую нельзя было обойти или демонстративно не заметить. Запись из дневника Ладинского от 10 января 1932 года:
«Видел книжку В. Смоленского “Закат”. Стихи хорошие. Их всех научили писать Иванов и Адамович».
Не боялись ученики Ходасевича и публично признавать первенство Иванова. Юрий Мандельштам в журнале «Содружество» в 1937 году публикует статью «Заметки о стихах: Георгий Иванов». Формально это рецензия на «Отплытие на остров Цитеру», но по сути, автор рассуждает о поэтическом пути Иванова. К критической части можно отнести слова Мандельштама о неизжитости декадентства:
«К сожалению, до сих пор, за исключением некоторых прорывов и интонаций, он за черту такого преображения не перешел. Слишком силен в нем след декадентства, наследником которого он сам себя, к несчастью, считает. Даже подлинно трагические моменты он умеет как-то подсластить, приукрасить. Иванова упрекали иногда в отсутствии собственной личности, в перепевах, в переимчивости».
Тут можно и нужно возразить критику, что «декадентство» никак не приложимо к Иванову, который