Хотя «монархический элемент» русской эмиграции не был определяющим, многие из добровольных изгнанников постарались забыть о поэтическом мстителе: он напоминал о неоправданных надеждах прошлого, благодушных глупостях, которые сегодня рождали чувство стыда и неловкости. Беженцы понимали: в Париже в 1922 году губошлепоствовать и лепетать приходится им самим. Вытеснение Бальмонта в «культурное подсознание» совпало с естественным падением интереса к его творчеству. Я уже говорил, что в первом номере «Современных записок» было напечатано два текста поэта. Появились публикации и позже, но постепенно редакция журнала начала демонстрировать явное пренебрежение к творчеству Бальмонта. Запись в дневнике Антонина Ладинского от 24 апреля 1932 года:
«Анекдот о Бальмонте. Дамы устроили в его пользу вечер, как это принято у писателей, но с условием, что он сам не будет присутствовать на этом вечере, чтобы не читал стихов. Под каким-то благовидным предлогом это условие соблюли. Но Бальмонт все-таки надел смокинг и до часа ночи ждал дома, когда публика потребует его читать стихи. “Странно, – рассказывал он, – публика не потребовала!”».
Сам Бальмонт, обладавший счастливой для него глухотой к «веяниям современности», непритворно удивлялся забвению. В 1930 году, отвечая на анкету рижской газеты «Сегодня», он сетует:
«Судя по тому, что у меня в шкафах и чемоданах несколько книг стихов в виде рукописном и никакой издатель их не хочет издавать, говоря: “Нет спроса”, а изданной в Белграде моей книги “В раздвинутой дали” за более чем полгода разошлось менее 200 экземпляров, надо думать, что стихов более не любят».
Несколько раз поэт пытался лично доказать редакции «Современных записок»: его гениальными строками она может неограниченно и за приемлемый гонорар украшать почти каждый номер. Вишняк не без удовольствия вспоминает:
«К. Д. Бальмонт был одним из основоположников символизма. В свое время он пользовался чрезвычайной популярностью и был властителем не одних только юных душ и сердец. Но к 20-м годам текущего столетия все это отошло в прошлое. Сам Бальмонт с этим не мог, конечно, ни согласиться, ни примириться. Он пришел объясниться, – вернее, потребовал от меня объяснения, как могло случиться, что знаменитого и прославленного Поэта (так Бальмонт всегда именовал себя в третьем лице) заставили сократить статью (“Воля, как основа творчества”), тогда как для никому ненужной статьи редактора (Руднева: “Около Земли”) нашлось почти в два раза больше места?»
Здесь можно выразить сочувствие стихотворцу. Беда Бальмонта заключалась в том, что он превратился в «символ прошлого», который легко осмеять, принизить, а потом с неизбежностью унизить. Даже редакторы «Современных записок» понимали: мягко третируя знаменитого и прославленного Поэта, они демонстрируют определенную прогрессивность взглядов.
Естественный поэтический эгоцентризм и некоторая ограниченность не давали Бальмонту возможности понять проблему. Психологически он еще находился в начале века, когда на него опрокинулась невероятная слава и его книги расходились по всей стране. Известную компенсацию, смягчающую боль от соприкосновения с действительностью, дарили любовь и алкоголь. Главное увлечение Бальмонта в годы эмиграции – княгиня Дагмар Шаховская. С ней поэт познакомился еще в Москве. Перед отъездом он написал ей письмо, в финале которого обещает:
«Люблю Вас. Найду Вас. Мы встретимся в солнечном луче».
Встреча состоялась, чему свидетельство – двое детей, которых родила Шаховская. Бальмонт любил писать возлюбленной письма. Каждое отправленное письмо содержит не только дату, но и указание на конкретный час или время суток написания: «утро», «вечер», «полночь», «полдень». Со временем все чаще встречаются многозначительные «сумерки». Они отражали во многом состояние самого Бальмонта. Приехав во Францию, гений рассчитывал на нормальную, обычную славу, пусть даже и географически ограниченную. Понимая, что европейскому читателю трудно ощутить волшебную силу стихов в переводе, Бальмонт сел писать автобиографический роман. Расчеты вроде бы оправдались. Вот отрывок из «вечернего» письма Шаховской от 31 октября 1922 года:
«Вчера я был вечером у Аргутинского. Там были кроме меня лишь художник Бакст и два француза, из них один – Jean Giraudoux. Это тот самый романист и в то же время чиновник министерства иностранных дел, который хлопочет о нас (Бальмонт, Бунин, Мережковский) и однажды уже устроил наши переводы. Может быть, устроит что-нибудь и еще. Мне он понравился. Он не банальный, умный, простой. Говорили довольно много о путешествиях. Между прочим, он выразил уверенность, что любой Французский журнал, например Revue de Paris, напечатает с удовольствием мой роман, если не целиком, то хотя в извлечении. Не знаю, так ли это, но во всяком случае, предприму соответственные шаги».
К сожалению, литературная карьера мечтателя во Франции не задалась. Неудачи привели к странному эффекту. Бальмонта повело вправо, хотя какое-то время он еще пытался использовать левую риторику для проталкивания текстов в печать. Из воспоминаний Вишняка:
«В том же 24-ом году Бальмонт предложил нам только что написанную поэму грозы “В голубых долинах”. В препроводительном письме говорилось, что “ее космический революционизм будет близок редакции журнала”. Вопреки ожиданию автора, этого не случилось, и поэма не была принята к напечатанию в “Современных Записках”. Но другие стихотворения К. Д. Бальмонта время от времени в журнале появлялись».
В душе поэта возникли настроения, далекие не только от «космического революционизма», но и от обыкновенных прогрессивных взглядов. Из письма Шаховской, написанного в полночь 29 октября 1922 года:
«Потом мы заезжали ко мне, немного посидели, немного я почитал стихов, и поехали к Цетлиным. Какое отвращение. Раззолоченная пошлость и чертова дюжина, две чертовы дюжины иудеев, из которых каждый похож на свежевычищенный смазной сапог. Сбежали».
Примкнуть к тем, кто мог бы понять неудачника, было сложно. На правом фланге русской эмигрантской литературы находились фигуры, с которыми Бальмонта ничего не связывало. Представить его, состоящего в переписке с атаманом Красновым, достаточно сложно (кстати, Краснов печатался в ильинском «Русском колоколе»). Преодоление духовного одиночества произошло в ноябре 1926 года, когда поэт со своей гражданской женой Еленой Цветковской (еще одна любовь!) отправились на юг Франции, чтобы провести там зиму. В Капретоне – небольшом портовом городке состоялась историческая встреча со Шмелевым. Вспыхнула дружба, которая вылилась в оживленную переписку. Незаметно для себя Бальмонт подстроился под мнение своего друга, о чем свидетельствует «утреннее» письмо Шмелеву от 4 июля 1929 года. В это время Иван Сергеевич страдал по двум поводам, которые раскрываются в письме Ильину от 20 апреля. Во-первых, Ходасевич пишет в «Возрождении» «километрические статьи» о книге Владимира Познера «Панорама современной русской литературы». Познер оценивает книги Шмелева не слишком высоко. Писатель вновь лично отправляется в «Возрождение», чтобы призвать к порядку. В редакции он «отделал публично» Ходасевича. Вторая проблема также носит литературный характер, но на этот раз Шмелев заступается за Леонида