Ее получение пришлось не на самое лучшее время. Мрачную и зловещую тень отбрасывал приход нацистов к власти в Германии. Да и выбор Нобелевского комитета также вызывает вопросы. Бунин получил высокую награду не за какие-то известные западному читателю книги, а как представитель некого сообщества, которому вроде бы что-то когда-то обещали. В глазах жюри Иван Алексеевич соответствовал некоторым общим смазанным представлениям о том, каким должен быть классический русский писатель. Пишет о природе и деревне – главные темы для русской литературы. Отметился в поэзии. Перевел Лонгфелло. Поставлена галочка в пункте «широта диапазона творческих поисков». Является противником большевистского режима, но не требует немедленной атаки на порт Мурманска или бомбежки нефтяных полей в Баку. Премию Бунину дали, чтобы тут же забыть и о нем, и о русской эмиграции как таковой. Как я уже сказал, тучи над Европой сгущались, и тут уже было не до интересов каких-то выходцев из страны, которой «не существовало уже полтора десятка лет». Атмосферу празднования «общей победы» отравляло подспудное ощущение, что премия – выходное пособие, с выдачей которого прекращаются всякие отношения с его получателем. Запись из дневника С. Владиславлева от февраля 1934 года:
«Читая статьи о Бунине и его творчестве, в связи с его успехом, я особенно ярко почувствовал, что все в нас, старых эмигрантах, наша манера воспринимать жизненные впечатления и выражать свои чувства, все это устарело, все это принадлежит истории.
Ведь Бунин – человек нашей эпохи, условия его воспитания, обстановка жизни в молодости, почти те же, что и у меня. Неприятно чувствовать себя живым анахронизмом, но приходится с этим мириться».
О том, как воспринял присуждение премии сам писатель, нам известно по его воспоминаниям. Итак, 9 ноября, 1933 года:
«Такие дни никогда не располагают меня к работе. Все же, как всегда, я с утра за письменным столом. Сажусь за него и после завтрака. Но, поглядев в окно и видя, что собирается дождь, чувствую: нет, не могу. Нынче в синема дневное представление – пойду в синема.
Спускаясь с горы, на которой стоит “Бельведер”, в город, гляжу на далекие Канны, на чуть видное в такие дни море, на туманные хребты Эстереля и ловлю себя на мысли:
– Может быть, как раз сейчас, где-то там, на другом краю Европы, решается и моя судьба…
В синема я однако опять забываю о Стокгольме.
Когда, после антракта, начинается какая-то веселая глупость под названием “Бэби”, смотрю на экран с особенным интересом: играет хорошенькая Киса Куприна, дочь Александра Ивановича. Но вот в темноте возле меня какой-то осторожный шум, потом свет ручного фонарика и кто-то трогает меня за плечо и торжественно взволнованно говорит вполголоса:
– Телефон из Стокгольма…
И сразу обрывается вся моя прежняя жизнь. Домой я иду довольно быстро, но не испытывая ничего, кроме сожаления, что не удалось досмотреть, как будет играть Киса дальше, и какого-то безразличного недоверия к тому, что мне сообщили».
После объявления имени лауреата русская общественность на мгновение замерла, а затем все закипело. Многие ринулись в салон на rue Colonel-Bonnet, 11-bis. Все ждали, как отреагирует Мережковский. И Дмитрий Сергеевич не подвел:
«Мне премии не присудили, мир забыл Христа…»
Сразу нашлись охотники помочь Буниным с умом и толком распорядиться премиальными деньгами. Вере Николаевне добрые люди немудряще предлагали купить шубу из таинственного скунса. Ивану Алексеевичу делались куда более серьезные, со смыслом и значением, предложения. Таинственный незнакомец по телефону требовал «маленький задаточек» – пять тысяч франков на приобретение уникальной реликвии – топорика Петра I. При всей бесшабашности «заманухи» здесь присутствовал свой, пусть и «топорный», психологизм. Подобно первому русскому императору, Иван Алексеевич своей премией, как казалось тогда, «прорубил» окно для русской общины. Полагаю, что на какое-то мгновение Бунин должен был почувствовать искушение попробовать сбить цену «задаточка» до трех тысяч франков. К сожалению, большинство обращавшихся не прибегали к каким-то уловкам и просто называли необходимую им сумму.
Особенно неприятной была реакция на триумф русской эмиграции в советской прессе. Там избрали тактику осмеивания. К сожалению, многие из проговариваемых вещей имели прямое отношение к действительности. Я уже цитировал фельетон Ильфа и Петрова «Россия-Го». Есть в нем несколько абзацев и о Нобелевской премии Бунина:
«Представьте себе семью, и небогатую притом семью, а бедную, штабс-капитанскую. Здесь – двенадцать незамужних дочерей…
И вот наконец повезло: выдают замуж самую младшую, тридцатидвухлетнюю. На последние деньги покупается платье, папу два дня вытрезвляют, и идет он впереди процессии в нафталиновом мундире, глядя на мир остолбенелым взглядом. А за ним движутся одиннадцать дочерей, и до горечи ясно, что никогда они уже не выйдут замуж, что младшая уедет куда-то по железной дороге, а для всех остальных жизнь кончилась.
Вот такая и была штабс-капитанская радость по поводу увенчания Бунина».
Авторы издевательски пересказывают нобелевские тексты Андрея Седых. Последний, каким-то странным для всех образом, включая самого Бунина и его близких, оказался пресс-секретарем лауреата. Репортажи Седых на первой полосе печатали «Последние новости». Советские писатели внимательно их прочитали и пересказали в нужном ключе:
«Международный вагон, в котором они ехали, отель, где они остановились, белая наколка горничной, новый фрак Бунина и новые носки самого Седых были описаны с восторженностью, которая приобретается только полной потерей человеческого достоинства. Подробно перечислялось, что ели и когда ели. А как был описан поклон, который лауреат отвесил королю при получении от него премиального чека на восемьсот тысяч франков! По словам Седых, никто из увенчанных тут же физиков и химиков не сумел отвесить королю такого благородного и глубокого поклона.
И снова – что ели, какие ощущения при этом испытывали, где ели даром и где приходилось платить, и как лауреат, уплатив где-то за сандвичи, съеденные при деятельном участии специального корреспондента “Последних новостей”, печально воскликнул: “Жизнь хороша, но очень дорога!”
Но вот событие кончилось, догорели огни, облетела чековая книжка, начались провинциальные парижские будни».
Присуждение премии породило настоящую волну бунинофобии внутри самой эмиграции. Самый яркий пример – реакция другого Ивана русской литературы – прозаика и публициста Ивана Федоровича Наживина, которого можно назвать председателем общества обиженных Буниным. Об его открытии торжественно объявила Тэффи. По своему характеру Наживин идеально соответствовал почетной