«Откровенность описаний и употребление слов и названий, до сих пор в изящной словесности не употреблявшихся, создали книге Лоренса шумный и немного скандальный успех. Все внимание сосредоточилось на эротических местах романа. Между тем мне кажется ошибочным видеть в “Любовнике лэди Четтерлей” только эротическое исследование. Главное в книге – это призыв к защите человеческой нежности и любви, к защите теплого пламени жизни против мертвящего духа сегодняшнего времени, сводящего всю реальность человека к социальной функции, к логическому, бездушному уму и рационально организованному строению машин и городов, против духа, нашедшего свое последнее и полное выражение в большевизме. Это призыв к защите живого человека против надвигающейся на него опасности превращения в трудовое и мертвое насекомое, к защите человеческой вещи против раздавливающей ее вещи механической».
Борьбой с механизацией и является детальное описание соединения английской аристократки с егерем-простолюдином:
«Вот почему ему необходимо так долго останавливаться на описании акта физической любви. Так как именно в половом соитии человек ближе всего соединяется с тайною факта жизни. И в смелости, с которой Лоренс пытается это описать, – его большая заслуга. Есть какая-то страшная ошибка в том, что до сих пор описание этого опыта, опыта, в котором человек больше и глубже, чем когда-либо sum, представлялось порнографическим авторам, а настоящие писатели из-за страха перед общественностью ставили точки. И вероятно, прав Лоренс, когда говорит, что благодаря этому умолчанию мы так мало знаем о тайне брака и в сознании современного человека момент наиболее прямого и тесного прикосновения к “древу жизни” сводится к каким-то механическим и слегка смешным телодвижениям в унизительной позе».
Георгий Иванов называл Варшавского, известного своей склонностью к прямолинейному морализаторству, «Толстым без таланта». Рецензия на роман Лоуренса подтверждает эту характеристику.
В разговоре о порнографии принял самое активное участие автор, которого трудно заподозрить в большом и искреннем интересе к теме дискуссии. Свое веское мнение высказал Владислав Фелицианович Ходасевич. И сделал он это на страницах «Возрождения» – издания также максимально далекого от толкования «описаний акта физической любви». Текст «О порнографии» напечатан в постоянной рубрике Ходасевича «Книги и люди» 11 февраля 1932 года. Тот номер «Возрождения» как обычно заполнен политическими материалами: «Борьба с коммунистами в Германии», «Япония и державы», «Выборы в Англии»… На фоне рассуждений о проблемах европейского разоружения или перипетий конфликта в Китае порнографические выкладки Ходасевича смотрятся, мягко говоря, инородно. Публикация тем не менее подтверждает сказанное ранее. Руководству газеты было все равно, чем заполняется литературно-критический раздел «Возрождения», а сам автор пребывал в привычном для себя состоянии: непонятно о чем писать, если тебе ничего не интересно. Можно предположить, что Ходасевич ухватился за модную проблему, позволившую «закрыть» вопрос о работе на ближайшие полмесяца. По поводу собственного творения критик высказался в письме Михаилу Карповичу от 19 марта 1932 года:
«А насчет того, что я редко появляюсь в “Возрождении” — ошибаетесь. Недоглядели. Непременно раз в две недели пишу по фельетону – иначе был бы лишен приятной возможности налепить на это письмо полуторафранковую марку. Даже о порнографии sub specie aeternitatis писал».
По поводу sub specie aeternitatis – взгляда с позиций вечности – автор не шутил. Начал он солидно:
«Мне кажется даже, что здесь, как нередко случается, самое обвинение зиждется на слишком неясном представлении о том, что такое порнография. Пойду еще дальше: я смею думать, что вообще этот термин, как ни часто им пользуются, доныне по-настоящему не определен. Понятие о том, что такое порнография, все еще слишком шатко. Мне хотелось бы попытаться внести в это дело немного ясности, наметив хотя бы самые основные признаки, выделяющие незаконное явление, когда словесное или изобразительное искусство в той или иной степени, с той или иной целью касается эротического сюжета».
Далее Ходасевич цитирует «Руслана и Людмилу», исходя из здравого в целом предположения, что Пушкиным текст не испортишь. Затем начинаются рассуждения, которые сложно назвать неожиданными:
«Без порнографической цели нет порнографического произведения. Порнографическая цель объективно распознается исследованием стиля, а не сюжета. Таковы главные положения, к которым приводит нас все вышесказанное. Эти положения тесно друг с другом связаны. Из них второе, только сначала кажущееся парадоксальным, необходимо принять, потому что только оно дает возможность вскрывать порнографический характер произведений хотя бы с той всегда несколько приблизительной добросовестностью, которая вообще достижима в определении литературных явлений.
При наших критических оценках оно может быть особенно полезно тем, что раз навсегда избавляет критика от опасности не только видеть порнографию там, где в действительности ее нет, но и стеснять свободу художественного творчества вообще. Как бы ни был богат эротическими фактами весь сюжет произведения или отдельные сюжетные эпизоды, как бы далеко ни заходили эти факты по лестнице Эроса, – мы не вправе назвать произведение порнографическим, если не установим, что цель его – возбуждение инстинкта, а способ достижения этой цели – описательство и документация».
Возникает ощущение, что Ходасевича начинает подташнивать от собственных рассуждений. И он срывается:
«Глаз, художественно неразвитый, не умеющий разбираться в приеме, за тождественностью приема наивно усматривает тождество цели: таковы американские коллекционеры, надевающие трусики на античную скульптуру. Тут дело вовсе не в лицемерии, а в том, что такой коллекционер, в сущности, сам не знает, что он собирает. Для него Венера Медицейская – дорогая, но неэффектная порнография, а непристойная фотография – дешевое и эффектное искусство. По причинам того же порядка авантюрный роман он читает наравне с “Мадам Бовари” и нередко Уоллеса предпочитает Флоберу».
Наезд на «художественно неразвитого коллекционера», предпочитающего Уоллеса Флоберу, – плевок в читателя собственной газеты. Как мы помним, «Возрождение» активно печатало уголовные романы известного писателя. Интересно, что в этом же номере размещена информация о смерти в Голливуде «прославленного английского драматурга и автора криминальных романов». Уоллес умер от воспаления легких 10 февраля.
В финале статьи Ходасевич скатывается до невнятного пересказа знакомого афоризма Уайльда:
«Все сюжеты дозволены. Нет дурных сюжетов, есть лишь дурные цели и дурные приемы. Каков бы ни был его сюжет, истинно художественное произведение не может упасть до уровня порнографии, ибо у него не та цель и не те средства. Точно так же и порнография может подражать искусству, передразнивать его, но не может возвыситься до него, ибо у нее не та цель и не те средства. Больше того. Антихудожественность приема при наличности эротического сюжета может создать эффект почти порнографический, несмотря на отсутствие