Фонд - Дмитрий Ромов

Выстрел в помещении звучит совсем не так, как на открытом пространстве. В лесу, а тем более в поле, он теряется, превращается в несерьёзный хлопок.

Ручками хлоп, хлоп, хлоп

Ножками топ, топ, топ

Весело покрутимся

Ой, как славно трудимся!

Правда, разносится этот хлопок далеко. Совсем другое дело стрелять в пространстве замкнутом. Это резкий, короткий, но очень сильный удар. Бах! Как маленькая пушка. Звук отражается от стен, многократно отскакивает от одной к другой, от другой к третьей, нагромождая эхо, гулкое и громкое. Пустое помещение с голыми стенами отлично усиливает и размазывает звук. В нём происходят звуковые интерференции и всякая прочая хрень. И слышно его очень хорошо во всём здании, если, конечно, у вас не идеальная звукоизоляция, как в звукозаписывающей студии.

Никита шарахнул из своего «Макарова». Кисло запахло порохом.

Зрачки его расширились и стали неестественно огромными, будто не я, а он был здесь пришельцем из другого мира. Только вот, мира явно недоброго. В глазах его полыхало чёрное пламя и, вообще, он был сейчас похож на демона, на посланника смерти, явившегося доделать свою работу. Вечный бунт. Вечный мятеж. Вечная злость. Вечная боль. И вечная геенна. Огненная, естественно.

Позади меня с грохотом распахнулись двери, в комнату вбежали люди, раздались звуки тяжёлых торопливых шагов, резкие голоса, лязг, грохот. Но я не обращал на них внимания. Я стоял, не шелохнувшись, и смотрел в глаза своего лучшего друга. Некогда лучшего.

Он за тридцать лет, прошедших с тех пор, как прервалась наша дружба, отвык видеть во мне близкого товарища. А для меня прошло не так много времени, и боль от потери этого человека превышала огорчение, которое он мне причинил. Он будто стал чёрным ангелом…

Не понимая, что происходит, он выстрелил ещё раз.

Я дёрнулся, словно принимая пулю, будто встречая её грудью, но не упал. Это я сделал из хулиганских побуждений, признаюсь. Бывало, всплывала у меня иногда такая дурацкая шутовская чёрточка. А ещё от злости. Я был страшно зол на него.

На самом деле выстрелы, даже такие громкие, не могли причинить мне вреда, потому что патроны были лишены пуль — как в кино. Да, это был дурацкий киношный приём. Там часто плохому персонажу дают пистолет без пуль. А он жмёт, жмёт, жмёт на спуск, всё сильнее увязая в силках протагониста. Я заменил патроны, потому что не сомневался, он захочет стрелять именно из этого ствола.

Сентиментальный пижон.

— Мы так хорошо знаем друг друга, что даже не интересно, — усмехнулся я.

Больше он не стрелял. Да ему бы уже и не дали. Его уже брали за руки, тянули, ломали, надевали наручники. Работал спецназ ФСБ. Чердынцева не было — он вроде как состоял в резерве, хоть и действующем, так что в операциях участвовать не должен был. А Садыку, разумеется, это было не по статусу.

Меня тоже приняли крепкие руки людей, защищающих наш покой, но без наручников и применения силы. Вывели из здания, сняли маленький незаметный микрофон и отпустили восвояси.

— Завтра вас вызовут, — сказал человек в скафандре, бывший, должно быть, старшим.

Меня даже не подкинули до дома, так что пришлось вызывать тачку. Я забрал от ресторана машину, добрался до дома, взял другие телефоны и позвонил айтишнику Мишке.

— Здравствуйте, товарищ генеральный секретарь, — усмехнулся я.

— О! Здорово, Серёга.

— Ну что, готов потрудиться на благо Отечества?

— Труд сделал из обезьяны человека, — сказал он. — Так что негоже и мне отказываться.

— Про обезьяну замечание спорное, — усмехнулся я. — А по поводу того, чтобы не отказываться — это правильно.

— Ну заезжай тогда, — ответил он.

На этом разговор закончился.

Я вышел, сел в свой «Ларгус», который пока ещё у меня не отобрали, и рванул к Мишке на Пионерский. Он вышел и мы поехали в его тайный офис. Ехать пришлось почти туда же, где я уже был этим вечером.

Там, где раньше стояли заводы, сейчас расположился производственный кластер. Здесь размещались офисы крупных операторов связи, интернет-провайдеров или что-то ещё такое, связанное с техникой.

— Вообще, — сказал генсек, — ты первый человек, кого я пускаю в свою аппаратную.

— Что же, большая честь, — кивнул я. — Я это ценю, Михаил. И буду просить разместить мемориальную доску. Но без указания имени, мы же всё-таки подпольщики.

Миша шутки не оценил и нахмурился.

— Но если говорить максимально серьёзно, ты же знаешь, я кремень. Не беспокойся, от меня информация от твоём штабе никуда не попадёт.

Он кивнул.

— Но ты, похоже, очень крутой, — добавил я, рассматривая современные здания, возникшие между старыми производственными цехами. — Аренда тут наверное сопоставима с покупкой однокомнатной квартиры.

— Наверное, — сказал он. — Точно не знаю. Я-то вон там, с другой стороны, арендую. Объезжай, объезжай. Ещё немного вперёд.

Миновав освещённые новостройки и ревитализованные старые мануфактуры, мы подъехали к зачуханному и довольно ветхому строению и остановились у него. Это была панельная халабуда промышленного вида. Типа котельной, в которой мне довелось побывать на базе у Харитона.

Никакой охраны не было, правда дверь была закрыта на замок. Мишка приложил чип, и замок открылся. Мы оказались в не очень чистом тамбуре, вышли к лестнице, поднялись на третий этаж и, пройдя по длинному угрюмому коридору, подошли к хлипкой двери, обитой ДВП. Открыть такую дверцу можно было даже ногтем.

Но не всё оказалось так просто. За этой дверью обнаружилась вторая — похожая на дверь сейфа, находившегося в винном погребе у Кати.

Когда мы зашли внутрь, я обалдел. В маленькой, крошечной комнате было полно техники. Повсюду стояли разобранные компьютеры, соединённые между собой немыслимыми цветными проводами. Дальняя стена была заставлена стеллажами, забитыми всевозможным железом.

— Ничего тут у тебя командный пункт прям, — удивился я.

— Ну да, есть такое, — довольно усмехнулся Михаил. — Я ещё майню помаленьку. Притыриваю электричество. Мне тут ребята помогли по-братски за маленькую денежку. Подцепился. Здесь гиганты за стеной, у них знаешь какой расход, и как бы моя капелька в их море кажется не особо заметной.

Мы подошли к столу, на котором стояло несколько мониторов — вертикальных, горизонтальных, изогнутых… В общем, разных.

— Михась,