— Хорошо, — серьёзно сказала стюардесса. — Сейчас я всё организую.
Я дождался, пока военный приковыляет сюда.
— Чё за движ, братан? — подмигнул он мне, проходя мимо. — Я бы и там посидел.
— Давай-давай, отдыхай, — усмехнулся я. — Хлопни там шампусика, а лучше водочки.
— А у вас есть томатный сок? — спросил он у стюардессы, оживившись.
— Найдётся, — улыбнулась она.
— Братан, — протянул он мне кулак.
— Давай, не хворай, поправляйся, — кивнул я и легонько стукнул по его кулаку своим.
— Красава! — хмыкнул он и похромал к Нюткину.
— Настя! — позвал я и прикоснулся рукой к её колену.
Она сразу открыла глаза, увидела меня и испуганно глянула на Кирилла, примостившегося на её плече.
— Просыпайся, наша остановка!
— Куда? — нахмурился Кирилл, открыв глаза. — Чё тебе неймётся?
— Спи, спи, земляк. Тебе ещё не скоро выходить. Пойдём, Насть.
Я взял её рюкзачок. Она встала, перешагнула через длинные ноги Кирилла.
— Ты чё к ней привязался? — наехал на меня талантливый мальчик. — Ты кто, муж что ли?
— Отец родной. Достаточно тебе? Могу и тебя усыновить. Слюни подбери и спи дальше.
Мы ушли в хвост и уселись там.
— Послушай, Серёж… — смущённо начала Настя, положив свою руку мне повыше запястья. — У меня… у меня с ним вообще никаких отношений, кроме товарищеских. Даже не было никаких намёков.
— Ну и хорошо, — спокойно сказал я.
— Серёж, то, что ты видел… — она заволновалась, не зная, как объяснить.
— Настя, успокойся, ты чего? — улыбнулся я. — Я ни в чём тебя не упрекаю. У меня даже мысли такой не было, в чём-то там тебя подозревать. Я ничего особенного и не видел. А то, что этот хмырь мне не нравится, так тут ничего не поделаешь. Но решать, в любом случае, тебе.
Она ничего не говорила и всматривалась в моё лицо, пытаясь понять, что у меня на уме.
— Мне он не нравится, — пожал я плечами, — но мы с тобой оба знаем, что таких, как он и всяких других — более талантливых и менее талантливых, более порядочных и менее порядочных, более задиристых и менее задиристых — вокруг тебя будет много. Они, как пчёлы, постоянно будут слетаться на твою красоту и пытаться тебя опылить. Я грубо говорю, ты извини, но жизненно. Ты же девочка большая, должна понимать такие моменты.
Она кивнула.
— Поэтому научись выстраивать такие отношения с мальчиками — с талантливыми и бесталанными, с любыми — чтобы это тебе не грозило неприятностями. Ты должна уметь показать, что им можно, а что нельзя, и что ты совсем не тот объект, который каждый из них может использовать, чтобы реализовать свои мечты и тайные фантазии.
— Ты думаешь, я такая… что я такой объект? — спросила она.
Губы её дрогнули.
— Нет, конечно, — мягко сказал я. — Настя, нет, в том-то и дело, что ты совершенно не такой объект. Вот и задумайся, что надо делать и как себя подавать, как себя нести, чтобы никто даже не вздумал так подумать. Ты понимаешь меня?
Она молча кивнула несколько раз.
— Это не нотация, не то что я тебя распекаю, выражаю недовольство или ещё что-то. Нет. Я говорю, как близкий друг.
Она снова кивнула.
— Я просто беспокоюсь о тебе.
Она кивнула в третий раз и глубоко вздохнула.
— Ты, кстати, что хочешь делать после школы? — спросил я.
— Не знаю, — недоуменно ответила она, не успев перестроиться на новую тему. — Учиться.
— На кого? На художника? На модельера?
Она пожала плечами.
— Не знаю ещё.
— В Москве есть одна крутая международная школа, — сказал я. — Там помимо основной программы — очень интересной, расширенной, глубокой, с глубоким изучением языков — изучают искусство. Искусство, дизайн, медиа, использование современных технологий в искусстве. Это основное направление школы. У них есть партнёрские отношения с разными музеями и центрами современного искусства. Как думаешь, классно было бы там учиться?
Она фыркнула:
— Конечно классно. Но в космос летать тоже здорово.
— Ну… это не так уж и нереально, если захотеть. Ты бы, например, хотела там учиться?
— Я бы хотела учиться там, — вздохнула она, — где ты учишься.
— В пятьдесят девятой школе, что ли? — рассмеялся я.
— Что⁈ Нет! В какой ещё пятьдесят девятой?
— Такой! Я вот не знаю, пустят меня днём в школу или нет. Медуза мне конкретно сказала, чтобы я сваливал.
— Нет! Если ты уйдёшь, я тоже пойду с тобой.
— Тебе туда нельзя. Тебя там испортят.
Она засмеялась. Засмеялась, и я увидел, что она успокоилась. Успокоилась и расслабилась. На сердце у неё стало легко, потому что весь этот сумрак и туман, который вдруг возник из-за того, что я увидел её в такой двусмысленной и щекотливой ситуации, рассеялся.
Она почти сразу заснула, начала сопеть. Голова её легла мне на плечо, а рука — на бедро. И от этого мне стало и тепло, и сладко, и спокойно. А талантливому мальчику, прошедшему мимо нас в туалет, от этой картины стало холодно и горько. Поэтому он состроил злую и неприязненную рожу.
* * *
У Насти был чемодан, и я задержался вместе с ней у багажной ленты в новом просторном зале с высоким потолком и красивыми чистыми туалетами. Ждать пришлось недолго. Скоро раздался резкий сигнал, лента дёрнулась, и по ней поехали вагончики чемоданов и сумок.
— Вот мой, — показала она на пластмассовый ящик с натянутым трикотажным чехлом с изображением пальм и золотого песка.
Я снял чемодан с ленты и подошёл вместе с Настей к её коллегам по художественному промыслу. Мы попрощались. Я пожелал всем успехов и хорошей недели.
— Давай, Кирюха, — подмигнул я и хлопнул по плечу талантливого мальчика. — Не хворай.
— Колхозник, — процедил он сквозь зубы и отвернулся.
Гордыня моя тут же взыграла и желание научить щенка манерам поднялось, как девятый вал, но я вовремя спохватился и мне стало смешно. Ну разве можно так реагировать на детские выходки? Сам-то я ведь не ребёнок, в конце концов. Так