— Лучше расскажите, как там дела у Никитоса.
— У Никитоса дела… швах, — кивнул он. — Плохие у него дела. И я бы даже не побоялся слова «поганые». Он же не рассказывает, где документы спрятал. Несёт какую-то пургу, метель. Говорит, что его обобрал убитый тридцать лет назад капитан Бешметов. А ещё говорит, что ты и есть этот Бешметов.
— Ну да, — кивнул я. — Помню, да. Я ведь сам ему такую идею подбросил, как вы слышали на записи, должно быть.
— Слышал, точно. Получилось, надо сказать, неплохо. Он твою наживку заглотил по самые гланды. Стрелять начал. Это ты прямо мастерски сработал. Просчитал психологический профиль персонажа, да? Со стволом, конечно, неувязочка небольшая.
— Ствол его, он его с собой принёс. Никаких неувязок не наблюдаю. А как, кстати, Садык отреагировал на эти экзотические идеи о переселении душ?
Чердынцев пожал плечами.
— А что Садык? Он человек прямой, военный. Он всякое видел в жизни. Кроме того, чтобы мёртвые через тридцать лет оживали. Понимаешь? Он, тебе и сам это говорил уже.
— И…?
— Садык думает, что у Щеглова фляга прохудилась. И ещё говорит, мол, если Никитос ничего не расскажет о бумагах, то даст ход делу об убийствах из оружия, которое было в руке у Щеглова на момент его задержания.
— А если скажет?
— Что?
— Если Никитос скажет, где хранит свои бумаги? Какие могут быть варианты в этом случае?
— Ну… разные. Если он сообщит, куда спрятал всю документацию, ему станет попроще, в каком-то смысле. Но ведь надо ещё посмотреть, что это за бумажки. Не каждую ведь и использовать-то можно. Там ведь, понимаешь, надо сделки определённые проводить, предусмотренные законом процедуры выдерживать, переоформлять доли, смотреть по какому законодательству это делать и всё такое прочее.
Я нахмурился.
— Нюансов очень и очень много в этих корпоративных делах. Неизвестно какие там юрисдикции, какие варианты владения.
— То есть, — кивнул я, — если удастся все эти бумажки у Никитоса отжать, то его отпустят, так?
— Ну… — неопределённо, пожал плечами Чердынцев, — не исключаю. Правда, полагаю, может потребоваться его личное участие в проведении сделок.
Я кивнул.
— А какое, на твой взгляд, самое ужасное, самое сильное наказание может быть для Никитоса? — спросил он.
— Статья, суд, конфискация, — ответил я — Расстрела сейчас нет, поэтому пожизненное. На нём ведь куча убийств висит.
— Да кому сейчас интересно девяностые ворошить? — махнул рукой Чердынцев. — Какой смысл? Садыку надо внукам что-то оставить, въезжаешь? Он свой основной путь уже прошёл. Сейчас, так сказать, наступает возраст, когда активная трудовая деятельность постепенно начинает отходить на второй план. Время спокойного наслаждения жизнью и подведения итогов. А что Садык, по-твоему, оставит своим внукам? Фотографию на доске почёта?
— Доброе имя, — пожал я плечами.
— В яблочко! Если Никита бумаги не отдаст — тогда да. Тогда Садык передаст внукам честное имя, а сам Щеглов пойдёт прямиком под пневматический пресс. В СМИ будет вброшена инфа. Поднимется управляемая медиаволна, которую при желании можно превратить в настоящее цунами. Все информационные каналы начнут мыть ему кости, трясти биографию, собственность проверять и так далее. Ну а там можно даже и суд устроить, если будет продолжать упираться. Но если вдруг всё отдаст — прессу притормозят. Если, конечно, какой-то из властных башен не захочется воспользоваться моментом и вырвать всю Щегловскую грибницу, включая Нащокина, и Ширяя, кем бы он сейчас ни назывался, и тех, кто с ними связан, и кого они подпитывают, и кто их прикрывает. А это, знаешь ли, может стоить и репутации и даже жизни большому количеству людей, далеко не только Никите Антоновичу.
— Догадываюсь, — усмехнулся я.
— Так что в случае, если шакалы почувствуют кровь, он может и не спастись.
— Честно говоря, сейчас немного странно выглядит ситуация. А есть ли у него вообще эти бумаги? Есть ли у него какие-то владения? Это же так, чисто догадки, предположения, не правда ли? — спросил я, пожимая плечами.
— Правда, правда, конечно правда, — кивнул Чердынцев. — Никто точно ничего не знает. Так что, как ты понимаешь, даже если он согласится «всё» в кавычках отдать, совершенно не факт, что это действительно будет всё и у него не останется где-то поглубже ещё столько же. Зная его, могу предположить с уверенностью процентов семьдесят, что нычки имеются.
— Странно, я думал, КГБ всё про всех знает.
— Кое–что знает, конечно. Но враги народа тоже ведь не лыком шиты. Умеют концы в воду прятать.
— То есть по сути сейчас ситуация выглядит таким образом, что на Никиту накинули аркан, правильно?
— Я бы сказал, что пока у нас ситуация, когда доблестные рыцари плаща и кинжала предполагают, что выследили матёрого оборотня в погонах. Но всё может развернуться, как в одну, так и в другую сторону. И вообще дело может быть выведено из официального русла. Садык это вполне сможет организовать. Он будет действовать по обстоятельствам.
Мы помолчали какое-то время.
— Ну хорошо, — нарушил я молчание. — Мне всё понятно. За исключением того, к чему собственно был весь этот разговор, Александр Николаевич?
Чердынцев поднял чашку, сделал глоток, поставил, посмотрел на меня, покачал головой.
— К чему? — переспросил он. — Да собственно к тому, что я-то лично не против, чтобы Никита Антонович за свои преступления получил реальный срок. Но только… не факт, что он его получит, даже если ты будешь иметь миллион самых железных доказательств его преступлений, по многим из которых уже закончился срок давности. Там ведь торговля начнётся, понимаешь? Например, сдаст Ширяя получат скидку и всё в таком духе.
— Но, это дело обычное. А имущество? Что с имуществом?
— Ну тоже варианты разные. Если он не сторгуется с Садыком, а имущество найдут и установят, то, скорее всего, конфискуют в пользу государства. Но в любом случае не всё. Не всё найдут. Это тоже будет предметом торга. Что-то он в любом случае отдаст, чтобы срок скостить. В общем, заранее предугадать не берусь. Как тебе расклад? Справедливо получается?
— Поясните, пожалуйста.
— Я думаю, имущество можно и на благие дела пустить, если так уж тебе хочется справедливости. Хотя бы какую-то часть. Была бы воля, как говорится. И не довлел бы закон.
Он усмехнулся.
— А вы сейчас, Александр Николаевич, от