— А я тебе отвечу — они сами одной с нами крови. Они сами настолько пропитаны духом радикализма, что глядя на них, мне страшно становится, Лея. Не курды избивали эту рыжую, а ей подобные. Так называемый исламский патруль — хисба, — поборники, мать их, религии. Они тут всем заправляют, они тут внутренняя полиция. И они могут убивать, наказывать за то, что платок женщина не так повязала. Или за то, что вернуться на родину хочет, с журналистом поговорила. Вот она — твоя правда! Они сами этого хотели, они сами эту систему создали! Они сами ее поддерживают!
— Могу ли я им сочувствовать? Нет, Лея, нет! Знаешь сколько правозащитников, журналистов гибнет каждый год, чтобы показать миру всю чудовищность этих вот обществ? Они спасают, они жертвуют собой, а эти суки, сами! Сами на себя платки наматывают и гордятся этим!
Лея молчала, глядя на камеру.
— Никто не знает, что делать с этим отребьем, — сухо и холодно продолжала Алия. — Они никому не нужны, потому что они — как яд, как зараза, которая будет продолжать заражать здоровое общество. Прими их обратно, и они медленно, но верно пустят ядовитые корни. Все страны это понимают, никто не хочет терроризма на своей земле. Посмотри вокруг, оглянись. Курды не из жестокости мальчишек после четырнадцати отправляют в тюрьмы — в центры деррадикализации, вроде Аль-Хаши в Хасаке. Детей здесь с трёх лет учат, что убивать — это свято. Мальчики играют в «обезглавливание» с пластиковыми ножами, девочки поют песни о шахидах. В аннексе убили гуманитарного работника — за то, что он принёс игрушки. И женщину, которая хотела уехать в Канаду. Её зарезали свои же. Дети напитаны тем же ядом, что и родители. Мне жаль малышей, особенно малышек… они здесь — тоже вещи, проданные не только отцами, но и суками-матерями. Скажи, ты бы пожелала ребёнку, дочке, такой вот судьбы? Чтобы в двенадцать её выдали за боевика, а в пятнадцать она рожала в палатке, без врача, без надежды?
Лея побелела как призрак, хотя казалось, стать более белой было трудно. Алия, сама не зная того, ударила в самое больное.
— Они продают себя, Лея. У некоторых из этих баб за три года — три мужа было. Одного ебнули в Багузе, второй пошел в тюрьму, третьего — повесили свои же за предательство. И каждый раз — новая свадьба, новая беременность, новый ребёнок, который вырастет в этом аду. Так они и своих дочерей на это обрекли, одна немка, немка! мать ее, продала свою восьмилетнюю дочь за два мешка риса. Так что не жди от меня ни жалости, ни сочувствия к этим тварям. Они не жертвы. Они — соучастники.
Алия замолчала, не глядя на подругу. Ей казалось, ее сердце сжала чья-то невидимая ладонь и сейчас оно просто разорвется, раздавится, перестанет биться. Боль была настолько острой, что она невольно поднесла руку к груди и потерла в области сердца.
Лея села рядом с подругой.
— Я опубликую твои материалы. И фото. Это должен видеть мир, Лийка. И слова Рожин тоже.
Алия медленно кивнула и бросила маленький камушек в сторону костра.
— А тебе, Лия, — задумчиво заметила Лея, — пора остановиться. Сделать перекур. Выйди туда, где ты не менее сильна, в правовое поле. Вернись к правозащите.
— Я подумаю, — честно ответила Алия, прищурив глаза, в которых отражались блики огня.
* MSF (Médecins Sans Frontières / «Врачи без границ») — это всемирно известная независимая гуманитарная организация, оказывающая неотложную медицинскую помощь жертвам конфликтов, эпидемий, стихийных бедствий и других кризисов, работая в более чем 70 странах мира.
** Абайя — это традиционное арабское женское платье-накидка свободного кроя, длинное, с рукавами, которое носят в общественных местах.
*** исламская политико-правовая доктрина, представляющая собой административный способ разрешения конфликтов
**** террористическая организация, запрещенная на территории РФ
4
Горячая вода, хлынувшая на загорелые плечи, обжигая, но принося блаженство и покой, была настоящей роскошью. Лия сначала просто стояла под струями, запрокинув голову, позволяя воде стекать по лицу, смывая пыль пустыни, пот, запах керосина и крови, которые въелись в кожу за месяцы в Сирии. Она не считала минуты — здесь, в ее маленьком шале под Зальцбургом, вода текла сколько угодно, без талонов, без очереди, без криков «экономь, сестра!». Потом, когда ноги подкосились от усталости, она медленно опустилась на тёплый кафельный пол душевой, обняла колени и просто сидела, глядя, как капли падают на плитку, как пар поднимается к потолку.
И вдруг поняла: она чертовски, до костей, устала.
Прилетела в Вену ночным рейсом из Эрбиля — через Стамбул, с пересадкой, в полупустом самолёте, где стюардессы смотрели на её потрёпанный рюкзак и бронежилет с эмблемой Красного Креста с плохо скрытым любопытством. Потом — такси до Зальцбурга, два часа по автобану, под утро, когда горы ещё тонули в тумане. Дома — тишина, запах сосен, холодный пол, кровать с чистым бельём. Она рухнула в неё и спала почти восемнадцать часов, не реагируя