Он неторопливо закурил, затянулся и присел перед ней на корточки.
— Узнала, да?
Лия тяжело дышала, не в силах пошевелиться. Холод и страх намертво сковали все тело.
— Ну вот и все, — сказал он. — так и знал, что рано или поздно ты сюда притащишься…. Осталось последнее дело….
И женщина вдруг чётко осознала — он прав. Помощи ждать неоткуда. Вечер, почти ночь, кладбище поздней осенью — ни души, ни машин, ни случайных прохожих. Даже если кто-то пройдёт по главной аллее — не услышит, не увидит. Адам спокойно достал из кармана тонкий нож — длинный, острый, сверкнувший в тусклом свете далёких огней, как улыбка смерти.
Резко, не церемонясь, схватил Лию за волосы — боль пронзила голову, она выгнулась — и поставил спиной к себе, открывая беззащитную тонкую шею. Лезвие коснулось кожи — холодное, лёгкое, но она почувствовала, как по спине побежали мурашки.
— Ты опозорила род и уничтожила его, — тихо сказал он ей в ухо, дыхание его обжигало кожу. — Ты заслуживаешь смерти, чтобы смыть наш позор. Честь требует крови.
Лия закрыла глаза, ожидая боли, но слышала только молитву на арабском.
А потом вдруг глухой щелчок, быстрый и точный. Державшая ее рука дернулась, больно задев шею, по которой побежала тонкая струйка крови, а после обмякла и разжалась.
Она захрипела, забилась и обернулась, с ужасом глядя на распростертое тело, бьющееся в предсмертных конвульсиях.
— Не пиздеть надо, а убивать, если решил, — раздался рядом знакомый голос, из тени деревьев вышли три фигуры.
— Не… — прохрипел Адам, кровь пузырилась на губах, рука его тянулась к шее, где была аккуратная дыра. — уби…. Нужен….
— Нет, — холодно ответил Вадим, подходя ближе, не отрывая взгляда от умирающего. — Не нужен.
И нажал на курок второй раз — спокойно, точно, навсегда закрывая этот вопрос. Голова Адама дёрнулась — раз, и замерла. В голове появилось ровное, аккуратное отверстие — кровь потекла тонкой струйкой по снегу.
Лия дёрнулась — от выстрела, от всего — тело её тряслось, слёзы хлынули снова.
— Артем, приберись тут, — велел Громов второй фигуре, убирая оружие в кобуру — спокойно, как будто это была рутина. И присел перед Лией как за минуту до этого Адам.
— Что, — вздохнул он тяжело, глядя на неё сверху вниз, на её бледное лицо, на кровь на шее, на слёзы, что катились по щекам, — опять, да?
Горячие пальцы его — грубые, но осторожные — с силой содрали пластырь с её губ: кожа вспыхнула болью, но воздух наконец ворвался в лёгкие — резко, прерывисто.
— О боже… — Лия задыхалась, кашляя, слёзы лились безудержно, голос её был хриплым, еле слышным от ленты и страха. — Боже мой… он… жив… Жив…
— Был, — спокойно поправил Вадим, не отводя глаз, наблюдая, как Волков и его водитель — молчаливые, профессиональные — быстро разворачивают чёрный полиэтилен, оборачивают тело Адама, убирая следы: кровь в снегу засыпают свежим, оружие прячут. — О чём я тебя предупреждал.
— Ты сказал, что он… он сгорел, — задыхалась Лия в слезах, пытаясь сесть, но руки за спиной — стянутые строительной стяжкой — не давали, запястья жгло от пластика, впивающегося в кожу.
— Я сказал, что опознание трупов еще ведется. И просил тебя не ездить без охраны, Алия! — он не спешил освобождать ей руки. — Но как всегда, ты никого не слушаешь кроме себя, — зло прошипел Громов.
Лия не ответила, тяжело дыша, задыхаясь от пережитого ужаса.
— Как… как ты понял, где я?
Громов фыркнул.
— Ты ж гордая. Мой подарок даже в руки не взяла… новый телефон, — пояснил на недоуменный взгляд, — так и оставила в комнате. А на старом я тебе давно программу слежения установил. Еще когда он мне только в руки попал.
— За… зачем? — прошептала Лия.
— На случай, если ты сбежать из-под моего крыла решишь, — пожал плечами Громов и сел на поваленное дерево. — Артем…. я там свежую могилку видел…
— Да, — согласился Волков, — туда и положим. Какая разница, один там труп или два будет.
— Вадим… — прошептала Лия, — помоги мне… руки….
Громов не пошевелился на своем месте, наблюдая, как уносят труп Адама.
— Вадим… — снова позвала Лия, — руки…
— А зачем? — вдруг спросил он, поворачиваясь к ней.
— Что, зачем? — она шмыгнула носом.
— Зачем тебе руки освобождать, Алия? — приподнял Громов бровь. Холодно и равнодушно.
Лия замерла, не поверив своим ушам.
— Громов… ты в своем уме? — от холода ее начинало трясти.
— Я в своем, Лия. А ты? Я просил тебя не уезжать? Просил. А ты что сделала? Забила на мои слова, на мое предупреждение, на мою просьбу.
— Громов! Ты сейчас отношения выяснить решил? — она дернулась всем телом, — Здесь?
— Почему нет? — ответил он тихо, спрыгнув с дерева и снова присев на корточки перед ней — близко, глаза в глаза. — Хорошее место. Как раз для тебя. И могила Андрея недалеко — можешь поговорить с ним, если хочешь. Он-то тебя всегда понимал лучше.
— Вадим… — она старалась успокоиться, но получалось не очень, — прошу… мне холодно….
— Знаю. Не май месяц. Только сама подумай: я сейчас перережу тебе стяжки, возьму тебя на руки и донесу до машины — у тебя, похоже, нога сломана. А дальше что? Через месяц ты опять сбежишь и снова найдешь неприятности, снова подставишь свою шею под топор? И снова, Лия, и снова, и снова.
— Вадим…
— Заткнись и слушай, иначе я снова тебе рот заклею! И снова, Лия все, кто тебя любит будут ночей не спать, снова ждать, надеяться, что у тебя хоть остатки совести проснутся и ты позвонишь…. Снова ложные надежды, боль, страх. Снова твоя мама будет плакать, у Всеволода начнутся проблемы с сердцем. Я никогда, слышишь, Лия, никогда больше не подпущу тебя к моим девочкам — пусть они лучше тебя сейчас потеряют, чем несколько раз. А сам я буду сильнее и сильнее уходить в работу, чтобы хоть как-то забыть тебя, гребанная эгоистка. Не думать, умрешь ты или выживешь!
— Громов… — Лия не могла поверить, что все это происходит с ней, дернулась, стараясь освободиться и застонала — стяжки впились в кожу сильнее.
— Открою тайну, Лия, — холодно продолжал Вадим, — я встречался с твоей мамой несколько раз. Она сама нашла меня, когда тебя в СИЗО посадили. Приехала в больницу, ворвалась ко мне в кабинет. Кричала, плакала, умоляла… сильная женщина.
У Лии задрожали губы.
— Потом я сообщал ей о ходе дел… ты-то ведь не сподобилась…
— Я не хотела, чтобы она волновалась!
— Ты не хотела, чтобы она вообще существовала, Лия! Она — твоя мать!