– У меня все просто. И я, честно сказать, не заготовил заранее шуток, – признался он. – Я просто хотел бы взять себе внедорожник, а маме – путевку в санаторий. Ей и так нелегко, на двух работах пашет. Глупо, наверное?
– Да нет, – пожал плечами Егор. – Хорошая цель.
– Совсем не глупо, – согласилась Инга с улыбкой.
Она заметила, что Юра смутился. Видимо, скромный студент не любил быть в центре внимания. Достав из кармана кубик Рубика, он стал стремительно перебирать комбинации. Павла тем временем пихнула локтем в бок Митю.
– А ты что, святоша?
– Распоряжусь деньгами, как повелит Учитель, – важно ответил пацан. – Мне эти бумажки лукавые без надобности.
– Ты уверен? – Егор обернулся к нему и пристально посмотрел в лицо. – Ты мог бы выучиться. Или мир посмотреть. Да хоть купить внедорожник! Если этот твой учитель запрещает тебе, только скажи…
– Никто не может мне ничего запретить, – насупился Митенька. – Учитель мне как отец. Понимали бы чего!
Павла, скривив губы, покрутила пальцем у виска. Егор поднял ладони в знак примирения. Теперь вся команда смотрела на него: не считая их нанимателя, у костра остался только один человек, который не рассказал, чего хочет.
– Да я еще не думал, – сказал Егор, почесав шрам на подбородке. – Не это главное. Я хочу, чтобы кости Ксении нашли наконец свою могилу. Не потому, что мне за это заплатят, а потому, что это правильно.
Прежде чем продолжить, Егор какое-то время обдирал с джинсов колючие шарики репейника.
– Пропавший без вести человек – он же как бабочка в янтаре. Время для него останавливается. Ксении всегда семнадцать, она не живет, но и умереть не может. Я видел много семей, в которых пропадали дети. Там все замерзает, как в криокамере. Родители не позволяют никому входить в комнату, оставляют вещи на тех же местах, как будто пытаются привязать свое дитя к миру. Некоторые даже сохраняют прежние привычки: ставят мультфильмы в одно и то же время, покупают лишнюю порцию мороженого, готовят подарки на Новый год…
Егор сокрушенно покачал головой. Сильные плечи поникли. Он вдруг показался Инге смертельно уставшим и слишком старым – старым всего в двадцать шесть! Разве можно брать на плечи такой груз и ждать, что он не раздавит тебя?
– Я не удивлюсь, если Ксения стала призраком, – сказал Егор. – Странно, что не всякий пропавший возвращается привидением. Близкие ведь не хотят их отпускать. Привычные мультфильмы, подарки, нетронутые комнаты… Что это, если не ритуал вызова духа?
– Ты часто находишь пропавших? – спросил Митенька, подбрасывая сухую ветку в огонь.
– Всегда. Но иногда уже мертвыми, – веско закончил Егор. – Для семьи это в любом случае освобождение. Они наконец-то могут жить дальше. Но и для пропавшего, я думаю, тоже.
«Освобождаешь других от груза, зато берешь его на себя», – подумала Инга с грустью. В теплом свете огня неприятное, грубое лицо Егора казалось одухотворенным и по-своему красивым.
– А что насчет тебя самого, Филипп? – обернулась к нанимателю Инга.
– Когда раскрою тайну и получу наследство, я отправлюсь сюда. – На красивом, точеном лице промелькнула печаль. – Вложу состояние, но верну этому дому такой вид, как задумывал граф Зарецкий. И пусть скажут, что я дурак. Но это место заслуживает новой жизни. Знаете, почему я не боюсь призраков?
– Потому что это твои предки? – попробовала угадать Инга.
– Нет, что ты. Софья Зарецкая мне не родная по крови бабушка, я же говорил. Я не знаю, что стало с домом, где жили мои прадеды. И, если честно, не хочу знать.
– Тогда почему тебя волнуют эти руины?
– Потому что я и сам чувствую себя призраком. – В другой ситуации печальная улыбка Филиппа могла показаться очаровательной. – Я вырос во Франции, но я не француз. Меня воспитывали русским дворянином ради одного: я должен был вернуться на родину. Как будто если вернусь я, вернутся и все мои предки, похороненные на чужой земле. Мои родители не хотели принимать, что от той России ничего не осталось. Они говорили, достаточно и одного аристократа, чтобы аристократия жила, ведь важно не количество людей, а культура, память, традиции. И я нес всю тяжесть этого долга на своих плечах.
– У тебя было не самое счастливое детство?
– Не хуже и не лучше, чем у всех. Не в этом дело. – Филипп с досадой дернул плечом. – Приехав сюда, я не нашел той России, по которой скучали мои мать и бабушка. Родители тосковали по миражу, понимаешь? Ходили в православную церковь на рю Дарю, читали Чехова, пекли кулебяку… а той России уже и не было. Здесь даже кулебяку никто не умеет готовить. Я родом из иллюзии, поэтому никогда не смогу вернуться домой.
Филипп развел руками и засмеялся, будто рассказал нечто веселое, но пронзительные глаза остались печальными. Глядеть в них было так же сложно, как в летнее небо. С острым сочувствием Инга посмотрела на него, узнавая заново. Значит, этот красивый, статный, богатый человек чувствует родство не со своей дорогой машиной и не с лаковыми туфлями цвета белого шоколада, а с ветхими руинами, внутри которых кишат крысы и скрываются скелеты.
Ровно в полночь Инга поднялась в особняк. Старинную кровать с резьбой на деревянной спинке накрыли тяжелой периной. В темноте, которую рассеивал только свет фонаря, Инге легко было представить, что она попала в прошлое. На полу лежали альбом и набор фломастеров: чтобы вспомнить чужой сон во всех подробностях, она старалась зарисовать его сразу после пробуждения.
Инга легла в чужую холодную постель и закрыла глаза. Она знала, что в безопасности: Егор, Юра и Филипп договорились охранять ее сон по очереди. Митенька и Павла остались греться у костра и смотреть за поместьем снаружи. Тем не менее тревога недоброй соседкой последовала за Ингой в дом.
Она провалилась в сон – как падает в воду ребенок, под ногой которого сломалась неверная дощечка моста. Она еще чувствовала прохладу наволочки под щекой и ватную тяжесть одеяла, до нее пока долетал звон комаров и тихие разговоры приятелей, но над головой уже сомкнулись темные волны сна. Поначалу Инга забилась, как угодившая в невод щука, но быстро вспомнила, зачем она здесь, и позволила течению уносить себя дальше и дальше.
Сначала стерлась и поплыла комната – вещественное всегда уходило первым. Вокруг появились черные силуэты деревьев, их голые ветви тянулись к Инге, норовя вцепиться в волосы или одежду. Она искала дуб