Павла ничего не ответила. Не торопясь оделась, натянула футболку и рваные на коленках джинсы. Спрятала змей. Потом, помусолив карандаш, жирно подвела глаза черным. Только закончив макияж, она вышла из ванной и увидела причину раздражения Егора: вернулась Инга.
После ночи в особняке выглядела она так себе: бледная, синяки под глазами, рубашка явно с чужого плеча. Руки, сжимающие чашку, нервно дрожали. Павла могла бы спросить, как все прошло, если бы, конечно, ей было до этого хоть какое-то дело.
Обычно слова Инги на вкус были как спелая, истекающая соком груша, иногда – как дорогой горький шоколад. Порой, если она пыталась казаться лучше, чем есть, Павла чувствовала на языке мыльную пену – что ж, не худшее, что она пробовала.
Инга принадлежала к числу девчонок, которые становятся душой любой компании. И дело не в красоте – этим рыжая как раз похвастаться не могла. Ее оружием были заразительный смех, искорки в глазах и упрямое жизнелюбие.
Из таких, как Инга, получаются верные подруги и преданные жены. И то и другое было Павле одинаково противно.
Легко нравиться всем вокруг. Немного лести, немного умолчаний – и вот тебя считают приятным собеседником и добрым товарищем, с которым так удобно затоптать вместе того, кто тебе не нравится. Ложь ласкова. Никому не нужна колючая, жестокая правда.
Павла прошла на кухню, распотрошила пачку крекеров и плеснула в кружку холодного вчерашнего чая, вполуха слушая, как все хлопочут вокруг Инги. Та сбивчиво рассказывала о неудачной ночи. Несколько раз прозвучало имя Филиппа, каждый раз застревая на зубах вязкими ирисками.
Инга чего-то недоговаривала, но распознавать на вкус оттенки ее лжи не было никакого желания. Хотелось уйти и не слушать, как сливаются в монотонный пчелиный гул чужие слова. Преодолевая тошноту, Павла прихлебывала чай и терпела.
– Я же говорил, тебя нельзя отпускать одну, – проворчал Егор. – Хорошо еще, что он тебя водой облил, а не кислоты в лицо плеснул.
Павла почувствовала на языке ржаной хлеб, густо посыпанный солью, – вкус надежности, теплоты и заботы. Егор волновался за Ингу искренне.
– Интересно, почему Гаврила сказал о бесноватых? Такое уже случалось? – вставил Митенька.
Его слова были кислыми, как незрелые яблоки, когда рвешь их прямо с ветки. Сок мешался с металлическим привкусом крови из прокушенной губы – редкое, сложное, темное сочетание. Сначала это тревожило Павлу: что может твориться на душе у человека, слова которого похожи на сырое мясо? Но Митенька, к счастью, не был опасен. Кровь, которой отдавали речи мальчишки, была его собственной.
Как и ожидалось, бессмысленная затея Филиппа не привела ни к чему существенному. Пять дней прошли впустую, наступила новая неделя. Павла накинула куртку и спустилась с веранды.
– Нужно проветриться, – небрежно бросила она в ответ на недоуменные взгляды. – А то у меня от вас голова разболелась.
Выехав из тесного проулка на ухабистую, но широкую улицу, Павла ударила по газам. Двигатель взревел, перепугав сонных дворовых собак и бродящих вокруг дома кур. Дощатые заборы и запущенные сады по обе стороны дороги слились в разноцветную полосу кинопленки.
Ветер обжигал щеки. Павла любила быструю езду, проклятые места с дурной славой и опасных людей. Риск давно стал ее добрым спутником. Мысль о том, что однажды она ошибется, не справится с управлением и улетит в кювет, была на вкус как острый чилийский перец. В насмешку над смертью она носила куртку с призраком на спине и гуляла ночами по кладбищам. Но прямо сейчас Павла искала не новое приключение, а всего лишь сельскую почту.
Белое одноэтажное здание с двуглавым орлом нашлось напротив музея. Павла остановила мотоцикл у крыльца. Сидор Лукич, поливающий свой огородик, неодобрительно покосился на рычащее металлическое чудовище, которое нарушило утреннюю тишину. Павла в ответ показала язык.
На ходу обивая пыль с кожаных сапог, она взбежала на крыльцо почты. Ей повезло: дверь была открыта. За стойкой скучала среди газет с кроссвордами, лотерейных билетов и банок тушенки полная кудрявая тетка в розовой блузке. На вопрос, где здесь прячется телефон-автомат, она махнула в сторону маленького закутка справа от витрины. Павла купила карточку. Длинный номер она набрала по памяти.
– Алло! Эт-то хто? – раздался в трубке надтреснутый старческий голос.
Павла еще помнила, что когда-то у него был вкус горячих оладий с малиновым вареньем. Пока несколько месяцев назад его не перебила горечь лекарств.
– Привет, бабуль, – проглотив комок, сказала она. – Прости, что забыла позвонить в воскресенье. Как ты себя чувствуешь?
Тихий голос в трубке успокаивал. Бабушка уверяла, что все хорошо, слегка журила за безалаберность, осторожно интересовалась, не завелся ли у внучки молодой человек… С каждым словом мерзкий вкус лекарств все сильнее заполнял рот тошнотворной горечью. Голова закружилась, и Павла уперлась лбом в холодную металлическую коробку телефонного аппарата.
Когда-то, миллион лет назад, у Павлы была нормальная семья, а любящие родители читали ей сказки, в конце которых всегда торжествовала правда. Коварное зло, побежденное и жалкое, убиралось прочь. Принцессы были добры и любили искренне, а не по воле долга. Отважные принцы ради них рисковали жизнью и совершали подвиги. В сказках не было места для лжецов и предателей.
Мама бралась за книгу чаще: папу все время отвлекали бесконечные командировки.
– Работа, – говорил он со вздохом. – Ничего без меня не могут.
И уходил, поцеловав дочку в макушку. Его усы были колючими, как обувная щетка, зато глаза всегда смеялись. Возвращаясь из очередной командировки, папа привозил игрушки для Павлы и украшения маме.
– Люблю баловать моих девочек, – говорил он.
Он действительно никогда не был жадным. На полках в детской, как манекенщицы на модных показах, стояли длинноногие Барби с одинаковыми улыбками на пластиковых лицах. Огромные плюшевые зайцы и медведи собирали пыль по углам квартиры. У Павлы даже был кукольный домик – заветная мечта каждой девчонки. В нем открывались двери, зажигался свет в окнах, а на кухне стоял крохотный розовый столик и пара стульев. Нелегко было доставать все это в перестройку, и папа, наверное, тратил уйму денег. Если это не любовь, то что же тогда?
Уходя утром на работу, мама оставляла маленькую дочь с бабушкой – самой доброй на свете. Павла расставляла по комнате игрушки и устраивала немудреные детские спектакли, которые всегда заканчивались хорошо. Барби с идеальными лицами ходили друг к другу на чай. Уютно горел свет в кукольном домике.
Детство кончилось внезапно. Когда Павле стукнуло четырнадцать, она увидела якобы уехавшего в командировку отца на прогулке в парке.