Так или иначе, я придерживался этого принципа и добился продления его испытательного срока. Когда я покидал Рим, он поехал со мной, и мы беспечно провели восхитительное лето между Капри и Венецией. Я сказал себе: «Если в нем что-то есть, оно выйдет наружу именно теперь». И оно вышло. Никогда еще он не был так очарователен и так очарован. Были моменты в течение наших скитаний, когда казалось, что красота, рожденная бормотанием морских волн, воплощалась в его лице – но лишь затем, чтобы впоследствии излиться потоком бледных чернил…
И наконец пришло время «закрутить кран». Я знал, что кроме меня сделать это некому. Мы вернулись в Рим, и я пригласил его пожить у меня, не желая, чтобы он оставался один в своем пансионе, когда настанет момент отказаться от своих честолюбивых планов. Разумеется, я не полагался только на собственное суждение, собираясь рекомендовать ему оставить литературу. Я посылал его сочинения разным людям – редакторам, критикам, и они всегда возвращали рукописи с неизменно ледяными скудными комментариями. Да, и положа руку на сердце, сказать было действительно нечего.
Признаюсь, никогда я не чувствовал себя так паршиво, как в тот день, когда решил поговорить с Гилбертом начистоту. Легко сказать себе: твой долг разбить вдребезги тщетные надежды бедного юноши – интересно, бывали ли случаи, когда подобными аргументами не оправдывались акты жестокости во спасение? Я всегда уклонялся от узурпации функций Провидения, а когда все же приходилось их исполнять, решительно предпочитал, чтобы моей задачей не было уничтожение цели. А кроме того, кто я был такой, чтобы решать, даже после годичного испытания, есть у Гилберта талант или нет?
Чем больше я размышлял о роли, которую мне предстояло сыграть, тем меньше она была мне по душе. А еще меньше она мне понравилась, когда Гилберт сел напротив меня в свете лампы и откинул голову назад – вот как Фил сейчас… Я как раз прочел его последнюю рукопись, и он знал это, так же как знал, что его будущее зависит от моего вердикта – таков был наш негласный уговор. Рукопись лежала на столике между нами – роман, его первый роман, если хотите! – он протянул руку, положил ее на стопку бумаг и, подняв голову, устремил на меня взгляд, говоривший, что от моих слов зависит вся его жизнь.
Я встал и прочистил горло, стараясь не смотреть ни на него, ни на рукопись.
– Дело в том, дорогой мой Гилберт… – начал я и увидел, как он побледнел, но мгновенно встал и очутился лицом к лицу со мной. – О, послушайте, друг мой, не надо так волноваться! Я вовсе не собираюсь стирать вас в порошок!
Он положил руки мне на плечи и, глядя на меня с высоты своего роста, рассмеялся с убийственной веселостью смертника, от которой я почувствовал себя так, словно мне в бок вонзили нож.
Он был настолько бесстрашно прекрасен в тот момент, что всякие рассуждения о долге показались мне жалкими, и в голову вдруг пришло: причинив страдание ему, я причиню его и другим – в первую очередь себе, поскольку отправить его домой означало потерять его, но особенно бедной Элис Ноуэлл, которой я так хотел доказать свою преданность и желание сослужить службу. Обмануть ожидания Гилберта означало во второй раз обмануть ее ожидания.
Но моя интуиция сверкнула подобно молнии, охватывающей весь горизонт, и я вмиг понял, что приобрету, не сказав правды: он останется со мной навсегда, а я не встречал еще ни одного человека – ни мужчины, ни женщины, – с которым точно хотел бы провести всю жизнь. И этот предупредительный сигнал эгоизма решил дело. Мне было стыдно, и, чтобы избавиться от чувства стыда, я сделал шаг навстречу и оказался в объятиях Гилберта.
– Вы напрасно испугались, все в порядке! – воскликнул я, глядя на него снизу вверх. И пока он обнимал меня, а я внутренне сотрясался от смеха в его тисках, меня на миг посетило чувство самоудовлетворения, которое, как считается, следует по стопам справедливых. Черт возьми, в том, чтобы осчастливить человека, есть своя прелесть.
Гилберт, разумеется, хотел отпраздновать свое освобождение каким-нибудь впечатляющим образом, но я отослал его избывать свой взрыв эмоций самостоятельно, а сам отправился в постель – избывать свой во сне. Раздеваясь, я подумал: каким будет послевкусие моего решения, ведь и самые изысканные вкусы не сохраняются надолго! Тем не менее я ничуть не жалел о содеянном и намеревался осушить бутылку, даже если вино окажется пресноватым.
Улегшись в постель, я еще битый час лежал, улыбаясь при воспоминании о его глазах – его счастливых глазах… Потом я заснул, а когда проснулся, в комнате стоял смертельный холод. Я резко сел в кровати и… там были те, другие глаза…
Я не видел их три года, но так часто вспоминал о них, что не сомневался: им никогда больше не удастся застать меня врасплох. Однако теперь, когда эти красные глаза глумливо смотрели на меня, я понял, что по-настоящему никогда не верил в их возвращение и что так же беззащитен перед ними, как и прежде. И так же, как и прежде, какая-то безумная несообразность их появления усиливала ощущение ужаса. Какого лешего им от меня нужно и почему они вылупились на меня снова