В продолжение своих откровений Рейнер признался, что очень любит званые обеды, танцы и иные подобные увеселения, и Фэксон, слушая его, склонялся к мысли, что врач, который не счел необходимым полностью лишать их больного, был, пожалуй, лучшим психологом, чем его старшие коллеги.
– Но вам все равно следует соблюдать осторожность, – вырвалось у Фэксона под влиянием охватившего его чувства братской заботы, оно же побудило его взять Фрэнка Рейнера под руку. Тот ответил на его спонтанный порыв дружеским пожатием.
– О, я соблюдаю, строго-строго. А потом, мой дядя очень бдительно за мной присматривает!
– Ну если он так за вами присматривает, как ему понравится то, что вы дышите ледяным воздухом на этом сибирском морозе?
Рейнер небрежным жестом поднял меховой воротник.
– Да не в этом дело – холод мне полезен.
– Как званые обеды и танцы? А в чем же тогда дело? – добродушно настаивал Фэксон, на что его спутник со смехом ответил:
– Мой дядя говорит, что самое вредное – скука. И я склонен думать, что он прав.
Смех спровоцировал приступ кашля, Рейнер начал задыхаться, и Фэксон, все еще державший его под руку, поспешил отвести его в укрытие не отапливавшегося зала ожидания.
Рейнер рухнул на скамью у стены и снял меховые перчатки, чтобы достать носовой платок. Он небрежно бросил шапку на скамью и провел носовым платком по лбу, который стал совершено белым и покрылся испариной, хотя на щеках Рейнера по-прежнему играл здоровый румянец. Но взгляд Фэксона приковала рука, которую тот обнажил: она была такой худой, такой бледной, такой вялой, что казалась принадлежавшей старику.
«Как странно: здоровое лицо – и умирающие руки», – подумал секретарь: ему захотелось, чтобы Рейнер снова надел перчатки.
Гудок приближавшегося экспресса поднял молодых людей на ноги, и уже в следующую минуту два джентльмена, укутанные в меха с головы до ног, спустились из вагона на перрон и были приняты в ледяные объятия ночи. Фрэнк Рейнер представил их как мистера Грисбена и мистера Бэлча, а Фэксон, пока их багаж грузили во вторые сани, в свете раскачивавшегося над входом в вокзал фонаря разглядел, что это были пожилые седовласые мужчины, на вид – бизнесмены средней руки.
Они приветствовали племянника своего хозяина с дружеской фамильярностью, и мистер Грисбен, видимо, бывший в этой паре спикером, закончил свое приветствие традиционным «и еще много-много счастливых лет, дорогой мальчик», из чего Фэксон заключил, что их приезд связан с какой-то годовщиной. Но возможности спросить ему не представилось, поскольку его посадили рядом с кучером, а Фрэнк Рейнер и гости его дяди уселись в сани.
Лихой пробег лошадей (лошади были именно такими, каких, разумеется, и должен был иметь Джон Лавингтон) – и вот они уже у высоких воротных столбов. Далее – ярко освещенная сторожка и подъездная аллея, на которой снег утрамбован до гладкости мрамора. В конце аллеи маячил длинный дом. Основной его массив тонул в темноте, но одно крыло излучало гостеприимный свет, и вскоре Фэксон уже впитывал невероятные впечатления: тепло и свет, диковинные растения в оранжерее, расторопные слуги, просторный эффектный холл с дубовыми стенами, напоминающий театральную декорацию, а на среднем плане этой нереальной мизансцены – маленькая фигурка безукоризненно одетого мужчины с ничем не примечательным лицом, абсолютно не похожим на весьма приукрашенное представление Фэксона о великом Джоне Лавингтоне.
Удивление от этого контраста не покидало его, пока он торопливо переодевался в большой роскошной спальне, которую ему отвели. «Не понимаю, как он вписывается в эту картину», – только так сумел он мысленно сформулировать абсолютное несоответствие блеска и яркости публичного образа Лавингтона непримечательной внешности и сдержанным манерам хозяина дома. Мистер Лавингтон, которому Рейнер коротко объяснил обстоятельства Фэксона, принял его с суховатым и немного натянутым радушием, которое идеально согласовывалось с его узким лицом, жесткой рукой и слабым дуновением мужского парфюма, исходившим от его вечернего носового платка.
– Чувствуйте себя как дома… дома, – повторил он тоном, предполагавшим, что сам он совершенно не способен совершить подвиг, к которому призывал своего гостя. – Любой друг Фрэнка… очень рад… чувствуйте себя совершенно как дома!
II
Несмотря на приятную температуру и замысловатые удобства спальни, предоставленной Фэксону, выполнить наказ хозяина было непросто. Найти приют на ночь под крышей роскошного дома в Овердейле – неправдоподобное везение, и физически он чувствовал полнейшее удовлетворение. Но при всех хитроумных приспособлениях, призванных создавать комфорт, дом казался странно холодным и неприветливым. Фэксон не мог сказать почему. Он мог лишь предположить, что сила личности мистера Лавингтона – пусть отрицательная, но все равно сила – каким-то таинственным образом проникла во все уголки этого жилища. А может, все дело было в том, что сам Фэксон устал, проголодался и промерз сильнее, чем думал до того, как вошел с холода в тепло, а еще потому, что был сыт по горло чужими домами и его мутило от перспективы вечно топтать чужие лестницы.
– Надеюсь, вы не умираете с голоду? – Стройная фигура Рейнера возникла в дверном проеме. – У моего дяди кое-какие дела с мистером Грисбеном, так что обед будет через полчаса. Мне прийти за вами или вы сами найдете дорогу? Приходите прямо в столовую – вторая дверь налево по длинной галерее.
Он исчез, оставив за собой волну теплоты, а Фэксон, расслабившись, закурил сигарету и сел у камина.
Теперь, оглядываясь вокруг без спешки, он с удивлением заметил то, что ускользнуло от него прежде: комната – «холостяцкая спальня» в крыле дома, куда хозяева приехали всего на несколько дней, в безжизненной сердцевине нью-хэмпширской зимы – оказалась полна цветов! Цветы были повсюду, но их изобилие не казалось бессмысленным: они были расставлены с тем же тщательно продуманным искусством, какое он отметил в расположении цветущих растений в кадках, украшавших холл. Ваза с арумами стояла на письменном столе, букет гвоздик необычного оттенка – на специальной подставке рядом с креслом Фэксона, а композиции из фрезий, источавших нежный аромат, были высажены в глубоких хрустальных и фарфоровых вазах-чашах. Чтобы выращивать такое количество цветов,