Однажды какой-то тюркский бек привез в подарок багдадскому халифу лошадь из-за Памира [390]. Придворные сочли ее до невозможности уродливой, но витязь рассказал, что это горная лошадь, чью мать оставили стреноженной у горячего источника. Из этого источника вышел свирепый жеребец, который покрыл кобылу и зачал это полудикое животное с серой шерстью, черной полосой на спине и черно-белыми полосками на голенях. Способом появления на свет это животное напоминало лошадей-драконов из древних легенд. Несмотря на такую чудесную родословную, халиф принял подарок с плохо скрытой снисходительностью.
Желая продемонстрировать истинную ценность коня, неугомонный бек предложил устроить скачки. Халиф милостиво согласился. Тюрк понимал мудрость, заключенную в поговорке букмекеров horses for courses [391], поэтому он ловко выбрал такую дистанцию, которая позволила бы его лошади показать себя во всей красе. В ночь перед состязанием четвероногих участников увезли на расстояние 15 лиг, или 70 км, от Багдада. Такая длинная дистанция давала значительное преимущество лошади, выросшей в степи. Гонка началась с рассветом, и еще до того, как были прочитаны утренние молитвы, тюркская лошадь пересекла финишную черту. Затем она снова стартовала и преодолела еще 15 лиг. Арабские лошади халифа пришли к финишу только после полудня, а иранские лошади, как пошутил один остряк, завершали гонку словно лошади шахматные: наездникам приходилось толкать их перед собой. Халиф был настолько впечатлен степной лошадью, что приказал тюркскому беку вернуться на Памир и раздобыть для него побольше таких животных.
Позже халиф попросил Хизама ал-Хуттали, сына главного тюркского конюшего, собрать в один трактат все, что известно о тюркских, персидских и арабских лошадях; тот так и сделал, написав книгу под названием «О лошадях и ветеринарной науке», которая сохранила большую часть знаний своей эпохи для многих поколений любителей лошадей в арабоязычном мире [392]. При багдадском дворе искусство верховой езды ценилось высоко. Даже само слово, обозначающее его в классическом арабском языке, siyasat,
Однако сколь умело и искусно ни овладевали бы турки, китайцы, иранцы и арабы верховой ездой, древнее ощущение, что лошади не полностью принадлежат нашему миру, никуда не девалось.
Мир невидимого
Как мы уже убедились, отношения человека и лошади не похожи на его отношения с другими животными. Собаки слишком послушны, чтобы вызывать у нас столь же сложные эмоции, какие вызывает лошадь; к собакам мы привыкли. Они живут с нами вместе и становятся просто членами семьи. Лошадь же одновременно и некто близкий, и некто «другой». Лошадь непредсказуема. Лошадь нуждается в пространстве. Выбрать хорошую лошадь гораздо труднее, чем хорошую собаку. Сила лошади, ее стойкость, выносливость, ум, послушание и красота – все это тайны, которые нам хочется разгадать. Выбор лошади и ее объездка связывают всадника и коня особыми отношениями. В культурных традициях как степных, так и оседлых народов запечатлены многочисленные свидетельства нашей глубокой взаимной привязанности. Это путешествие начинается на глубоком эмоциональном уровне и ведет нас в царство духовного и непознанного.
Путешествие началось, как только люди, взобравшись лошади на спину, на себе испытали ее скорость. Скачка на быстроногом коне – самое близкое к полету ощущение, доступное нашим предкам. Хорошая лошадь мчится со скоростью 40 км/ч. Отличная лошадь может за час покрыть расстояние в 70 км. Турецкий бард Дадалоглу воспевает этот культ скорости [394]:
Конь навострил уши и смотрит долгим взглядом,
Словно селезень, что скользит по озерной глади;
Он встряхивает гривой, и пряди разбегаются, как антилопы.
Он быстр, как горный поток, – конь, достойный героя [395].
С самого начала люди ассоциировали стремительных лошадей с крылатыми существами, с птицами, но особенно с драконами, которые, согласно поверьям, дремлют в горячих источниках и озерах. В древности степные кочевники, вроде тех, что погребены в скифских могильниках Пазырыка, одевали мертвых коней в костюмы драконов. Тюрки в Средние века наряжали своих лошадей в том же стиле. В те давние времена зародилась традиция вплетать в конские гривы шелковые ленты, чтобы они стали похожи на шипастую спину дракона. Монгольская легенда рассказывает о герое, который заарканил трех серых небесных лошадей. Желая задобрить богов, чтобы те подарили наследника бездетному вождю племени, герой вплел в гриву каждой лошади по пять разноцветных шелковых платков и отпустил их на свободу. Яркие лоскуты ткани на шеях чудесным, шаманским образом превратили лошадей в скачущих галопом драконов. Согласно другим легендам, даже сам Чингисхан не был чужд этому обычаю [396].
Еще одна степная легенда рассказывает о том, как люди пасли лошадей на берегах озера, из которого вышли водные чудища, покрывшие их кобыл. Это напоминает о степном обычае позволять диким жеребцам спариваться с домашними кобылами, чтобы повысить выносливость породы. Припоминаются и многочисленные легенды о первобытных лошадях, явившихся из водного космологического хаоса. Эта ассоциация лошадей с драконами сохранялась на протяжении веков [397]. Оба этих существа изображены в украшенной тонкой резьбой гробнице Ала ад-Дина, тюркского султана анатолийской Коньи, жившего в XIII в. Восторг, который вызывала в людях скачка на существе, подобном дракону, оставался одной из главных составляющих привлекательности лошади для человека. Но ее культ возник не только благодаря скорости и ощущению полета, которое она дарит.
Почитание лошади говорит и о внутреннем преображении всадника. Лошадь – добыча, а не хищник. Глаза у нее расположены по бокам головы, уши могут разворачиваться назад, а мощные удары задними ногами лошадь научилась наносить, чтобы отгонять преследователей, а не нападать на них, – и все же люди заставляют лошадь сражаться. Тревога коня отзывается в душе всадника. Буддисты проецировали на лошадь образ человеческой души: пугливой, взбалмошной и все-таки подчиняющейся. В конфликтах, бушующих в душе животного, они видели конфликты, вспыхивающие внутри каждого из нас. Миларепа, тибетский мудрец XI в., так описывал возможности духовного путешествия:
В храме груди моей
Мой разум, конь летит как ветер.
Галопом скачет по равнинам высшего блаженства.
Коли будет он усерден, достигнет состояния Победоносного Будды.
Оседлав эту лошадь,