И ты должна меня понять, дочь.
У тебя есть муж и сын.
У Луизы есть муж и сын.
А у меня никого нет, кроме тебя.
Но если что-то случится с Владиком, я тебя убью, так и знай.
Если же ты будешь стараться делать всё, как я прошу, кто знает – может, мы все вместе будем жить в Ирландии, в фамильном замке, в доме миллионера. Ах, детка, помолись за меня…».
Таких дебилок видали только из России! Нужны были Наташе эти рюкзачки! И тетрадки с шапочками! Дети, натурально, не-дое-дааа-ли. Сашка не справлялся со своими обязанностями кормильца. Наташка не справлялась со своими обязанностями домохозяйки. Самое смешное, что школу она все-таки не бросила.
ДЕВЯТОЕ СЕНТЯБРЯ
Какое число!
Помнится, я костерила эту тетрадку «нехорошей». Хорошая – не хорошая, а ей суждено стать очевидицей всех невероятных событий, произошедших со мной за эти две недели.
Итак.
В понедельник я встречала Франциса в аэропорту два с половиной часа. Причем, последние пятьсот крон истратила на такси в аэропорт, потому что тот проклятый «баличек» (посылку), который я хотела отправить «по пути» дочери – не приняли ни на нашей, ни на «панкрацевской» почте, а я натерла ногу в туфлях, которые мне подсунула пани Ева, чтобы я выглядела «лепше 18». Францис не прилетел.
Проклиная всё на свете, я вернулась домой с мыслью, что даже если Францис прилетит – я пошлю его к черту. И скажу, чтоб больше не звонил никогда.
Но он, слава Богу, не позвонил.
И во вторник я вышла на работу. И в среду. Продала всего четыре картинки, сижу грустная (зато зарплата смешная!), вдруг меня сзади кто-то за плечи обнимает. Я хотела вырваться, но руки держали крепко, и я сразу поняла, чьи. Я расплакалась.
А потом мы пошли в его любимый бар, тут же на Гавелаке, у югослава, и, перебивая друг друга, голосили каждый о своем, пока через полчаса Францис не настоял на том, чтоб я пошла и посмотрела, что у меня делается на станеке 19. Я пошла и с ходу продала две картинки в одни руки каким-то итальянцам, и Францис меня похвалил.
– Я теперь знаю весь рынок картин, не только галерейных, но и базарных, – гордо сказала я, – и, уверяю тебя, базарные нынче не хуже галерейных, только дешевле!
– Я знаю, – ответил он, – и я очень восхищен тобой, Айрин, что ты смогла выжить и дождаться меня, а теперь всё будет хорошо, просто фантастически хорошо!
– Да уже и так всё хорошо, – сказала я, и мы так наклюкались на радостях, что таксист отвез нас до отеля чудом.
Ах, нет, забыла самое главное. К нам туда в бар сначала пришла Никольская, и Францис подарил ей платок с гербом Ирландии, потом пришел Костя Никольский, и Францис подарил ему книгу по иконописи, потом Асхат со Светой, и тут Францис сказал мне «закрой глаза».
– Открой рот, – по-русски сострила я.
И все-таки, в присутствии всех своих любимых, я глаза закрыла, а когда открыла, на руке у меня лежала бархатная коробочка, а в коробочке кольцо. Серебро, золото, аметист.
– На помолвку! – чмокнул меня в нос Францис и все потянулись с поцелуями. Мама дорогая! У меня никогда в жизни не было кольца на помолвку. Особенно такого. Францис сказал, что такие кольца на заказ делает его друг, и это не ширпотреб, а всего лишь пятое кольцо в мире. Эксклюзив. Увесистый эксклюзив!
Вычитала у Бунина.
«Дарил также царь своей возлюбленной – аметисты, обладавшие способностью обуздывать ветер, смягчать злобу, предохранять от опьянения и помогать при ловле диких зверей». Не знаю, чему я больше обрадовалась – тому, что поймала дикого зверя, или все-таки тому, что теперь смогу пить и не напиваться.
ДЕСЯТЬ ЧАСОВ ВЕЧЕРА
И что пани Нона находит в этом Бунине?! Имела технологический перерыв. Перестирала все грязные вещи, навела порядок в шкафу, вычистила ковер на полу – руками! – короче, «уклидила 20» свою комнату и перекрестилась. Я в своей комнате, и никто ко мне без стука войти не может. ещё завтра выпрошу у Светы обещанный телевизорчик, и с легким сердцем скажу: лучше всего я чувствую себя в тот день, когда Францис уезжает.
Разумеется, это шутка. Я немного устала, и, наверное, не смогу взять ноты, прозвучавшей в начале записи. Вряд ли мне удастся воспроизвести по часам все наши чудесные дни и безумные ночи. Но что-то все-таки нужно отметить особо.
Особо. Когда мы вернулись в отель в первый вечер, Францис заставил меня расстегнуть его дорожную сумку и вытащить пакет для меня. Там были два платья и два корсета – чёрный и белый. И какие платья!
Я, наконец, почувствовала себя женщиной. Такой, какой всегда мечтала видеть. Леди. Ах, как пошло это звучит по-русски. Но я не чувствовала себя русской, когда на следующий день в платье цвета спелого ореха с ажурной накидкой ручного вязания, вошла в русскую церковь, куда пригласила нас Никольская.
– Какая пара! – сказал Миша Куколев, и я не забыла ему эти слова.
Весь день я летала от счастья. Нет, не летала, парила. Да и не парила. Я царственно ступала. У меня появилась такая осанка и жесты, будто я принцесса Диана.
Наутро Никольский разбудил нас известием, что принцесса Диана разбилась ночью в автомобильной катастрофе.
– Это шутка? – спросил Францис.
– Да, – сказал Костя, – это уральская утренняя шутка.
Но это была правда.
– Теперь ты принцесса Диана, – сказал мне Францис вечером, когда мы попали в ночной стриптиз-клуб на Вацлаваке, куда один вход стоит четыреста крон, а бутылка вина полторы тысячи.
Я танцевала так, что служители клуба были не в состоянии остановить меня. Мужчины за соседними столиками упрашивали служителей «пусть танцует, она никому не мешает», и кто-то, конечно, не мог оторвать глаз от голых девок, а кто-то смотрел на меня, и, разумеется, на меня смотрел Францис. И умилялся, и хохотал, и плакал. Потому что я излучала неподдельную гордость, неподдельную страсть и неподдельную любовь.
Ах, о чём ещё может писать женщина, как не о платьях?!
О любви.
Особо. Мы всё время к ночи напивались насмерть. В первую ночь у нас