Старые раны открывались. Шрамы, полученные годы назад в детских драках, на дуэлях или в портовых потасовках, лопались, источая сукровицу. Кости, сросшиеся после переломов, расходились, превращая конечности в мешки с осколками. Тело распадалось заживо, отказываясь держать форму.
Алексей шел по нижней палубе «Тринидада», опираясь на трость. Стук ее набалдашника о доски звучал как отсчет метронома в пустом зале. Воздух здесь был густым, липким, пропитанным запахом гноя, немытых тел, испражнений и сладковатым ароматом приближающейся смерти.
Вдоль бортов, на грязных циновках, лежали люди. Или то, что от них осталось.
— Воды... — прохрипел кто-то из темноты. Голос был похож на шелест сухих листьев.
Алексей остановился. Он узнал боцмана Хуана Гарсию. Огромный детина, который в Севилье мог разогнуть подкову голыми руками. Теперь это был обтянутый желтой, пергаментной кожей череп. Его рот представлял собой кровавую маску, из которой торчали распухшие десны.
Алексей достал флягу с опресненной водой.
— Пей, Хуан. — Он поднес горлышко к потрескавшимся губам умирающего.
Боцман сделал судорожный глоток, захлебнулся, закашлялся. Кровь брызнула на сапог адмирала.
— Убейте меня, сеньор... — прошептал он, глядя на Алексея глазами, полными слез и боли. — Пожалуйста. У меня нет сил. Ноги... они горят. Как будто их сунули в костер.
Алексей посветил фонарем на его ноги. Они были черными до колен, распухшими, покрытыми сочащимися язвами. Гангрена.
Интерфейс Системы выдал сухую, безэмоциональную справку:
[Объект]: Матрос Хуан Гарсия.
[Состояние]: Терминальная стадия цинги. Сепсис. Некроз тканей.
[Болевой шок]: Критический.
[Прогноз]: Смерть через 12-24 часа.
[Лечение]: Невозможно без массивных доз витамина С и антибиотиков.
Алексей выпрямился. Его лицо в свете фонаря казалось высеченным из камня.
— Я не могу убить тебя, Хуан. Это грех, и ты это знаешь. Но я могу убрать боль.
Он повернулся и пошел в свою каюту.
Там, в запертом кованом сундуке, лежал его последний актив. Самый ценный актив на этом рынке смерти. Не золото инков. Не карты проливов.
Аптечка.
Набор судового лекаря XVI века, который он собрал сам, используя знания будущего. Пилы для ампутаций, щипцы для пуль, банки с ртутными мазями. И лауданум.
Настойка опия на спирту. Единственное реальное обезболивающее этой эпохи.
Он взял темную бутыль. Жидкость внутри была густой, маслянистой, как нефть.
Это был тяжелый моральный выбор. Лауданум не лечил. Он не убивал бактерии, не восстанавливал ткани. Он просто выключал мозг. Он разрывал связь между телом, кричащим от боли, и сознанием. В больших дозах он угнетал дыхательный центр и даровал вечный покой.
Но слушать крики умирающих было невыносимо. Они разрушали психику тех, кто еще мог ходить. Индекс страха на корабле зашкаливал. Люди смотрели на муки товарищей и видели свое завтра. Если они сойдут с ума, начнется хаос. Начнется каннибализм.
Алексей вернулся в лазарет.
Он налил полную ложку лауданума. Запахло спиртом и горькими травами.
— Открой рот, Хуан.
Боцман послушно, как ребенок, проглотил горькую жидкость.
— Спи, — тихо сказал Алексей, вытирая пот с его лба. — Когда проснешься, боли не будет. Ты будешь бежать по зеленому лугу, Хуан. И там будет много вина.
Он прошел вдоль ряда циновок, раздавая опиум, как причастие. Кому-то ложку. Кому-то две. Тем, кто выл от боли в разваливающихся суставах, он давал три.
Это было милосердие палача. Он покупал тишину на корабле ценой их последних часов ясного сознания. Он крал у них время, чтобы дать им покой.
Вскоре стоны стихли. Сменились тяжелым, хриплым дыханием. Корабль погрузился в вязкий, наркотический сон.
На баке, у самого бушприта, где воздух был свежее, происходило совсем другое действо.
Там не пахло гнилью и смертью. Там пахло морем, йодом и странными травами.
Инти сидела на корточках перед маленьким медным котелком, подвешенным над масляной лампой. Огонек дрожал на ветру, отбрасывая причудливые тени на паруса.
Она не молилась. Она не просила милости у христианского Бога. Она что-то шептала — ритмичное, монотонное, похожее на шум прибоя или шелест ветра в листве.
Рядом с ней лежала куча бурых, склизких водорослей. Саргассы. Те самые, что иногда попадались в океане, плывущие по течению огромными островами.
Она вылавливала их самодельным сачком, промывала в драгоценной пресной воде из дистиллятора и варила.
— Что ты делаешь? — спросил Алексей, подходя к ней из темноты.
Инти не вздрогнула. Она знала, что он придет.
— Разговариваю с водой, — ответила она, не оборачиваясь. — Вода помнит жизнь, Алексей. Эти травы — волосы моря. В них есть сила, которую забыли твои люди.
Она помешивала варево костяной ложкой. Запах был специфический — резкий, соленый, с нотками тины.
— Пей, — она зачерпнула жижу и протянула ему глиняную чашку.
— Это поможет? — скептически спросил он, глядя на мутную зеленую взвесь.
— Это даст время. Твое тело тоже просит помощи. Я вижу черные тени на твоих ногах.
Алексей знал, что она права. Его десны тоже начали кровоточить, а колени ныли так, будто их дробили молотом. Он взял чашку и выпил залпом. Вкус был отвратительный, как будто он проглотил кусок морского дна. Но через минуту по телу разлилось странное тепло. Боль в суставах притупилась. Голова прояснилась, словно с нее сняли чугунный обруч.
Система перед глазами мигнула зеленым, подтверждая ощущения цифрами:
[Эффект]: Малое исцеление (органическое).
[Бафф]: +5% к сопротивлению болезням. +2% к регенерации тканей. Снижение симптомов цинги.
[Источник]: Высокое содержание йода, калия, микроэлементов. Минимальное, но критически важное содержание витаминов группы B и C.
Это не было панацеей. Саргассы — не лимоны. Но это было плацебо, усиленное биохимией и магией веры. Это работало лучше, чем молитвы Вальдеррамы.
К Инти потянулись люди.
Они шли тайком, ночью, крадучись, как воры, озираясь по сторонам. Матросы, которые еще вчера истово молились Деве Марии и целовали крест, теперь шли к «языческой ведьме».
Они садились вокруг нее кругом, как дети у костра. Их лица, изможденные, страшные, в свете лампы казались ликами мучеников.
Она давала им пить свой отвар. Она накладывала компрессы из распаренных водорослей на их гниющие десны и язвы на ногах. Она пела им песни на кечуа — тихие, баюкающие мелодии, от которых становилось спокойно на душе.
— Она святая, — шептал юнга Педро, чьи десны перестали кровоточить после двух дней «лечения». — Она говорит с духами моря, и они