Он прошел дальше, вглубь трюма. Там лежал тот самый юнга, с которым он говорил раньше. Мальчик спал, его дыхание было прерывистым и свистящим. Алексей поправил кусок парусины, укрывавший его.
Он думал о том, что только что совершил самую странную сделку в своей жизни. Он обменял безопасность на скорость. Он обменял силу на выживание. В мире корпораций XXI века это назвали бы «агрессивной реструктуризацией активов». Здесь это называлось просто — жажда жизни.
Ночью Алексей вышел на палубу. Ветер пел в вантах. Над головой, впервые за два года, низко над горизонтом замерцала Полярная звезда. Она была еще далеко, еле видна, но она была там. Неподвижная точка севера. Точка дома.
Элькано стоял у руля. Он не смотрел на Алексея, его взгляд был прикован к парусам.
— Она идет легко, — сказал баск, и в его голосе слышалось уважение, смешанное со страхом. — Как будто призраки пушек толкают ее снизу.
— Пусть толкают, — ответил Алексей. — Нам нужна любая помощь.
— Ты знаешь, Магеллан... — Элькано помолчал. — Сегодня я подумал, что ты антихрист. Когда ты приказал выбросить пушки. Я думал, ты продал нас дьяволу.
— А сейчас?
— А сейчас я думаю, что дьявол не стал бы выбрасывать пушки. Ему нравится война. Ты, наверное, просто безумец. Самый удачливый безумец из всех, кого я знал.
Корабль летел сквозь ночь, легкий, безоружный, набитый сокровищами и умирающими людьми. Он был воплощением парадокса: самый слабый корабль в океане был сейчас самым ценным судном на планете. И он шел домой, ведомый человеком, который знал, что история уже написана, но все равно переписывал ее каждой милей, каждым вздохом, каждым ударом сердца.
Где-то там, впереди, их ждала Европа. Ждали короли, ждали суды, ждала слава и ждало забвение. Но сейчас существовал только ветер, скрип мачт и вкус гнилой воды на губах, который почему-то казался вкусом надежды.
Глава 27: Острова Зеленого Мыса
Земля пахла дождем, мокрой глиной и гнилыми фруктами. Этот запах, плотный, вязкий и сладкий, как патока, долетел до «Виктории» раньше, чем впередсмотрящий, сорвав голос, прохрипел: «Земля!».
Для людей, которые три месяца дышали только солью, испарениями гниющего дерева и смертью, этот запах был наркотиком. Он бил в ноздри, кружил голову, вызывал галлюцинации и болезненные спазмы в пустых, ссохшихся желудках. Острова Зеленого Мыса. Сантьягу. Рибейра-Гранде. Зеленый рай посреди синей, равнодушной пустыни Атлантики.
Но для Алексея этот рай был заминирован.
Острова принадлежали Португалии. Это была не просто земля, это была главная перевалочная база для кораблей, идущих в Индию и Бразилию. Крепость, ощетинившаяся пушками, нашпигованная шпионами короля Жуана III и чиновниками Каса-да-Индия. Зайти сюда на испанском корабле, да еще и с полными трюмами контрабандной гвоздики, было все равно что сунуть голову в пасть льву, надеясь, что он сыт и ленив.
Но выбора не было. Последнюю бочку с тухлой водой, в которой плавали жирные белые черви, допили вчера. Дальше была только жажда, безумие и смерть.
— Мы зайдем, — сказал Алексей, не отрывая глаза от окуляра подзорной трубы. В дрожащем мареве проступали белые стены форта и шпили церквей. — Но мы будем врать. Врать так, как никогда в жизни. Врать вдохновенно, нагло и безупречно.
На палубе, в тени рваного грота, собрался «совет скелетов». Антонио Пигафетта, сжимающий свой драгоценный дневник, Хуан Себастьян Элькано, чье лицо напоминало череп, обтянутый пергаментом, и штурман Альбо. Они смотрели на капитана глазами, в которых надежда боролась с животным, парализующим страхом.
— Слушайте меня внимательно, — голос Алексея был тихим, сиплым, но в нем звучала сталь, которой так не хватало их расшатанным нервам. — Для всех на берегу мы — испанский корабль, возвращающийся из Америки. Из Флориды или Антильских островов. Нас потрепало штормом, мы потеряли фок-мачту, сбились с курса и три месяца болтались в океане. Мы ничего не знаем ни о каких Островах Пряностей. Мы не знаем, кто такой Магеллан. Мы просто несчастные, заблудшие души, которые хотят воды, хлеба и милосердия.
Он обвел взглядом команду — эти живые мощи, едва стоящие на ногах.
— Если хоть одна живая душа проболтается о гвоздике... Если хоть кто-то покажет хоть один бутон, хоть одну чешуйку пряности... Нас повесят всех. Сначала выпотрошат трюм, заберут наш груз, а потом вздернут на стенах форта в назидание другим. Вы поняли?
Матросы кивали. Они не нуждались в долгих объяснениях. Язык виселицы был интернационален и понятен каждому, кто хоть раз выходил в море.
Шлюпка отошла от борта «Виктории» через час. В ней сидело тринадцать человек — самые крепкие, самые надежные. Или те, кто казался таковыми в этом царстве истощения. Старшим был назначен Педро де Индарчуга, баск, земляк и доверенное лицо Элькано.
Алексей смотрел, как шлюпка режет зеленую, спокойную воду бухты, оставляя за собой пенный след. Он остался на корабле. Ему нельзя было сходить на берег — риск был слишком велик. Хромой капитан с нейроинтерфейсом в голове и странным акцентом был слишком приметной фигурой. Его могли узнать по описаниям, которые португальская разведка рассылала во все порты мира.
«Виктория» встала на якорь на внешнем рейде, подальше от любопытных глаз портовых чиновников и таможенников. Алексей приказал держать паруса готовыми к мгновенному подъему, а якорный канат — готовым к рубке. Тяжелый абордажный топор лежал рядом с клюзом, блестя на солнце отточенным лезвием, как обещание скорой и, возможно, кровавой развязки.
Время остановилось. Оно стало густым и липким, как смола. Солнце пекло нещадно, выжигая остатки влаги из деревянной обшивки. Мухи, прилетевшие с берега, казались посланцами другого, забытого мира — мира еды и отбросов.
Первый рейс шлюпки прошел идеально. Она вернулась через два часа, тяжело осевшая почти по планшир. В ней были не золото и не пряности, а нечто более ценное: мешки с рисом, бочки с водой и, о боги, корзины с фруктами. Бананы, апельсины, кокосы.
Когда корзины подняли на палубу, люди набросились на еду с первобытным, пугающим рычанием. Они забыли о дисциплине, о рангах. Они рвали кожуру зубами, впивались в сочную мякоть, давились, кашляли. Сладкий сок тек по грязным бородам, смешиваясь со слезами и слюной. Это было не просто утоление голода — это было причастие жизнью.
— Они верят нам! — кричал Педро, поднимаясь на борт. Его глаза горели лихорадочным блеском. — Они думают, мы идем