— Наука, — ответил Алексей. — Свежее мясо несет жизнь. Мы две недели едим мертвую сухомятку и пьем яд. Так не выживают.
Картахена презрительно сплюнул на палубу.
— Я лучше сдохну, чем буду жрать крыс, как портовый нищий!
Он развернулся и ушел, хлопнув дверью каюты так, что у Санчо дернулась рука. Мендоса последовал за ним, бросив на блюдо взгляд, полный ужаса и злости. Для него крыса была не пищей, а унижением. Унижение он не прощал.
За столом остались Алексей и отец Вальдеррама. Священник перекрестился, губы у него дрогнули.
— Бог не простит нам осквернения уст, сын мой.
— Бог дал нам этих тварей, чтобы мы выжили, отче, — спокойно сказал Алексей.
Он взял вторую крысу за хвост и протянул матросу, который стоял на вахте у штурвала. Молодой грек, тощий, с ввалившимися глазами — кожа да кости.
— Ешь. Это приказ.
Матрос колебался ровно секунду. Потом схватил тушку и впился зубами, разрывая мясо с жадностью голодного зверя. По подбородку потек жир, и в этот момент Алексей понял: решение принято не только им. Решение принято телом команды. А тело всегда честнее гордости.
С нижней палубы поднялся шум. Люди смотрели. Они видели не «безумца», который кормит крысами. Они видели капитана, который ест то же самое, что и они, и делает это первым. В океане это значило больше любых молитв.
К вечеру на «Тринидаде» началась охота. Матросы ловили крыс, жарили их на углях, варили в котелках, спорили о вкусах, как будто обсуждали рыбу на рынке. Кто-то придумал торговать: крыса стоила полдуката. На глазах Алексея родился маленький черный рынок — мерзкий, но живой. И это было лучше, чем уныние. Уныние убивает быстрее голода.
Интерфейс отреагировал сухо, но Алексей прочитал в цифрах облегчение.
[Лояльность команды]: +2% (Уважение к силе)
[Статус]: «Свой среди чужих»
Когда солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая воду в густой темный цвет, на ют поднялся Хуан Себастьян Элькано. Боцман оперся на планширь и молчал, будто собирал слова в кулак. Он был баском — упрямым, сильным, сдержанным. Человек моря, а не двора. С такими лучше говорить прямо.
— Сеньор, — наконец произнес он. — Люди говорят разное. Одни — что вы продали душу дьяволу и теперь питаетесь скверной. Другие — что вы знаете секреты мавров.
Алексей посмотрел на него внимательно. Элькано был важен. Не потому, что Система подсветила бы его как «ключевого персонажа», а потому что он умел думать и держать корабль. На таких держится выживание.
— А что думаешь ты, Хуан? — спросил Алексей.
Элькано усмехнулся и показал крепкие, желтые зубы.
— Думаю, мои десны перестали кровоточить. Я съел одну. Гадость редкостная. Но работает.
Он помолчал, глядя в линию горизонта, где не было ни ветра, ни птиц, ни намека на землю.
— Это магия? Или алхимия?
Алексей покачал головой.
— Это управление рисками. Мир — рынок. Иногда, чтобы получить прибыль… жизнь… приходится инвестировать в то, что другие считают мусором.
Элькано кивнул медленно, как будто примерял эти слова к своей картине мира. Он не спорил. Он проверял.
— Вы странный человек, Магеллан, — сказал он. — На звезды вы смотрите иначе. Будто считаете их.
Алексей хотел ответить, но не успел. В этот момент первая капля дождя упала на палубу. Она была тяжелая, теплая, сладкая — как знак, который нельзя подделать. Потом вторая. Третья. И вдруг небо разорвалось.
Ливень обрушился стеной воды, смывая соль, пот и страх. Матросы выбегали на палубу, срывали рубахи, подставляли лица потокам, ловили дождь ртами, как дети. Наполняли бочки, ведра, шляпы, любые емкости, которые могли удержать хоть что-то. Они смеялись и плакали одновременно — от облегчения, от радости, от того, что снова можно пить и не думать, что глотаешь яд.
— Agua! Agua fresca! — кричали они, перекрывая шум дождя.
Алексей стоял неподвижно, позволяя воде стекать по лицу. Дождь смывал вкус крысиного мяса, но оставлял другое — чувство, что мир все еще подчиняется законам, а не капризу. Штиль кончился. Волатильность вернулась. И в этой волатильности было спасение.
Потом пришел ветер. Не сразу, не красиво, а жестко — ударом в паруса. «Тринидад» вздрогнул, будто проснулся от долгого сна, скрипнул, накренился и пошел. Дерево застонало, но это был правильный стон — стон работы, а не умирания.
— Курс на юго-запад! — крикнул Алексей, перекрывая ливень и крики. — Мы идем в Рио!
Элькано рванул к штурвалу и повторил приказ без лишних слов. В его движении появилась новая энергия. Не вера в чудо — доверие к человеку, который умеет вытащить выгоду даже из крысы.
Интерфейс мигнул, фиксируя итог так же сухо, как фиксируют закрытие позиции.
[Квест «Волатильность»]: Завершен
[Награда]: Выживание. Опыт экипажа +50
[Угроза мятежа]: Снижена до 80%
Восемьдесят процентов. Слишком много. Алексей это понимал. Картахена не забыл унижения. Крыса на капитанском столе для испанского гранда была не едой, а плевком в лицо. Такие плевки не высыхают — они ждут момента, чтобы стать ножом.
Но пока корабль шел вперед. Пока паруса держали ветер, Алексей был королем этого маленького деревянного мира. И королю нельзя было расслабляться ни на секунду, даже под дождем, который казался благословением.
Глава 5: Портфельные инвестиции в Рио
Неделя в открытом океане тянулась, как бесконечная лента котировок в день, когда на рынке нет ни драйва, ни новостей. Вахты сменяли друг друга, солнце вставало и падало, вода в бочках теплилась кислым болотом, а люди выдыхали воздух так, будто выкупали время у смерти в рассрочку. И когда впередсмотрящий на «Тринидаде» сорвал голос, выкрикнув:
— Земля!
Этот крик стал сигналом к закрытию самой длинной сессии в жизни каждого на борту. Люди даже не сразу поверили. Они привыкли к горизонту, который всегда обманывает: тени облаков, миражи, полосы света на воде. Но берег не растворялся. Он рос, тяжелел, обретал форму, и вместе с ним в людей возвращалось что-то забытое — ощущение, что мир бывает не только серым и соленым.
Бухта Гуанабара раскрылась внезапно, как занавес в театре, за которым прятали декорации рая. После месяцев серой воды, гнилых досок и лиц, изъеденных цингой и злостью, этот пейзаж казался слишком красивым, чтобы быть правдой. Зеленые холмы, покрытые джунглями, лежали вокруг воды, как спящие звери в изумрудной шерсти. Пляжи тянулись