— Не могу. Мне нужно возвращаться.
— Верно. — Он опустил голову, а затем, прежде чем я успел среагировать, сократил расстояние между нами и заключил меня в объятия. — Конечно, рад был тебя видеть.
Рад был меня видеть? Я подвинулся, заставив его опустить руки.
Папа мог бы видеть меня много лет назад. Он мог бы быть рядом после смерти мамы, утешать меня, когда у меня разрывалось сердце. Вместо этого он превратился в угрюмого ублюдка, который проводил каждую свободную минуту в своем кабинете. Те несколько часов, что он приходил домой каждый вечер, он проводил, лая на нас с Уэстоном и топя свои печали на дне бутылки со спиртным.
Он мог бы видеть меня, когда я в нем нуждался. Не сейчас. Не тогда, когда было уже слишком поздно.
Я открыл рот, но не был уверен, что сказать. Поэтому я закрыл его, развернулся на каблуках и пошел прочь.
— Крю.
— Что? — проворчал я, поворачиваясь еще раз.
— Мне очень жаль, сынок. Прости меня.
Я изучал его лицо, в его глазах светилась искренность.
— Прости, — повторил он.
Я поверил ему. Так же, как поверил Риду. Но двенадцать лет — чертовски долгий срок, чтобы ждать извинений.
На этот раз, когда я уходил, он не остановил меня.
К тому времени, когда я добрался до ангара, у меня было плохое настроение, и все, чего я хотел, — это поехать домой. Но Уэстон уже был там, готовил вертолет. Поэтому я стоял в стороне, наблюдая, как мой брат делает то, что у него получалось лучше всего, пока не пришло время мне забраться на сиденье рядом с ним.
— Ты в порядке? — спросил он после того, как я надел наушники с микрофоном.
— Я в порядке.
Он прищурился, не купившись на это, но настаивать не стал. Он завел вертолет и поднял нас в воздух, рассказывая, как мы будем облетать гору.
Это заняло некоторое время, но, когда мы направились к самой высокой вершине, я, наконец, расслабился.
— У меня только что была стычка с папой. Я вел себя нехорошо.
В наушниках раздался смех Уэстона.
— Он этого заслуживает.
Вот только мама бы разозлилась. И после ее смерти она стала ангелом на моем плече, напоминая мне, что нужно быть лучше.
— Он знает, что облажался, — сказал Уэстон. — Он знает, что подвел нас. Ты не должен спускать ему это с рук. Но просто знай, что он сожалеет об этом. Он провел много часов на терапии, сталкиваясь лицом к лицу со своими демонами.
— Терапия? Мы говорим об одном и том же Марке Мэдигане?
— Мелоди оказала на него хорошее влияние.
Я проворчал, глядя в окно на вечнозеленые деревья, окаймлявшие лыжные трассы. Что мне было с этим делать? Что мне было делать с папиными извинениями?
— Вон там пайп. — Уэстон указал через стекло на снегокат, который в данный момент ездил вверх и вниз по склону, сдувая снег с одной стороны того, что должно было стать местом для хафпайпа.
Я не мог смотреть на снегокат и не думать о маме.
Мама и папа познакомились, когда она пришла работать грумером (прим. ред.: грумер — это человек, который уплотняет снег для улучшения условий катания. Создаёт гладкую поверхность для трасс, склонов и беговых лыж) в «Мэдиган Маунтин». Ей нравилась эта работа, и она всегда говорила, что нет лучшего места, чтобы наблюдать восход солнца, чем из кабины снегохода, сидя на южном склоне с термосом горячего кофе.
— У нас на строительство ушло около двухсот часов, — сказал Уэстон. — Вероятно, потребуется еще сотня, прежде чем все будет готово к эксплуатации.
— Какой высоты будут стены?
— Двадцать два фута. Почти девяносто градусов по вертикали.
— Серьезно? — Мои глаза расширились. Это были олимпийские размеры.
— Когда все будет готово, это будет нечто невероятное. Видишь вон ту площадку? — Он указал за хафпайпом на участок леса. — В зависимости от того, как пройдет этот год, мы говорили о том, чтобы добавить трассу для слоупстайла.
Если у них будет и сноупарк (прим. ред.: сноупарк — это открытая зона отдыха с рельефом, который позволяет лыжникам, сноубордистам и любителям катания на снегоходах выполнять трюки), и суперпайп, и трасса для слоупстайла, они привлекут участников со всего мира. Они могут даже проводить крупные соревнования. И чем большую известность приобретет «Мэдиган Маунтин», тем больше людей будет стекаться сюда.
Рид сказал, что хотел бы, чтобы это место стало элитным курортом. Очевидно, он не шутил.
Это вызвало у меня интерес. Черт возьми. Судя по ухмылке на лице Уэстона, он тоже это знал.
— Вот почему ты хотел доставить меня сюда вертолетом, не так ли?
Ухмылка растянулась в улыбку.
— Здесь все меняется. Рид и Ава… как личности, они оба амбициозны. Когда они вместе, их не остановить.
— А как насчет тебя?
— Я хочу, чтобы Кэлли была счастлива. Я хочу, чтобы у Саттон было такое детство, как у нас.
До того, как умерла мама.
Ему не нужно было произносить эти слова. Они повисли между нами.
Я уставился на пейзаж, представляя его завершенным. Представляя соревнования и людей всех возрастов, наслаждающихся сноупарком.
Нет, я ни за что не мог бы увлечься этим.
Поэтому я держал рот на замке, пока Уэстон вел нас обратно к вертолетной площадке.
— Во сколько тебе нужно уезжать? — спросил он, когда мы приземлились и лопасти над нами замедлили вращение.
— Лучше раньше, чем позже. — Я и так задержался дольше, чем планировал. — Мне нужно вернуться завтра для фотосессии.
— Кэлли надеялась, что ты сможешь присоединиться к нам за ланчем. Ты мог бы сам отдать Саттон эту доску.
— Который час? — Я взглянул на свои любимые часы «ТЭГ Хойер». Было уже одиннадцать. — В идеале, мне нужно выехать в два. — В таком случае я доберусь домой уже после наступления темноты, но, по крайней мере, я буду дома и буду спать в своей постели.
В моей голове вспыхнул образ Рейвен, как ее волосы разметались по моим подушкам. Я хотел бы попрощаться. И может быть у меня получится сделать это.
— Дай мне тридцать минут, — сказал Уэстон. — Я напишу Кэлли, и мы сможем встретиться в холле отеля.
— Звучит заманчиво. — Я выбрался из вертолета и направился к лоджу, чтобы зайти внутрь и посмотреть, что изменилось, а что нет.
Но не успел я войти в дверь рядом с пунктом проката, как мое внимание привлек взмах черных волос, мелькнувший у основания лифта.
Рейвен.
Я улыбнулся, глядя, как она спускается по заснеженному склону.
На ней