— Несомненно.
— И вы понимаете, из какой части туши готовится это блюдо? — спросил я и не дожидаясь ответа продолжил: — Голень. Причём довольно мускулистая. Да будет вам известно, что при жизни коровы очень любят ходить.
Ожидаемо, эта ремарка вызвала всеобщий хохот. Но когда всё стихло, Алафесто сказал:
— Мы всё понимаем. Так что не переживайте, никаких возвратов не будет. Лишь единственную порцию мы попросим сделать вас полностью доведённой до готовности, для нашего юного Франческо.
А юный Франческо, парень лет восемнадцати что сидел напротив главы семейства, сразу же вспыхнул румянцем и виновато опустил глазки в пол.
— Он у нас не любит мясо с кровью.
— Ничего подобного, — буркнул он. — Просто мне от него плохо.
— Я понял ваши предпочтения, сеньор Франческо, — кивнул я. — Поверьте, всё будет исполнено в лучшем виде.
Уходя обратно на кухню, я размышлял вот над чем: над парнем только что явно поиздевались. В чём именно суть издёвки я не понимаю, но его точно выставили не таким как все. И, кажется, я знаю, как быть.
Итак, начали! Расположив на гриле аккуратные кругляшки сырых оссобуко, я достал одну уже готовую порцию и принялся над ней колдовать. Точнее не над ней самой, а над подачей. Если поедание мяса с кровью — это какая-то семейная традиция, а юному Франческо действительно плохо от сырой крови, то я ему помогу. Дам ему заваренную кровь. Термически обработанную и не такую тяжёлую для усвоения.
О чём это я? О соусе, конечно. Старинный датский рецепт, который посмотрел у одного московского шефа. Самой крови у меня завались — вон сколько её натекло в контейнеры…
— Петрович, переверни, — попросил я, обернувшись на гриль.
— Будет сделано!
Так… о чём это я? Берём одну часть сырой кровушки и тщательно перемешиваем её с частью жирных сливок. Таким образом сразу же предупреждаем свёртывание. Дальше вмешиваем несколько столовых ложек утиного жира, который тоже у меня на кухне присутствует, ведь я его специально храню на ножки-конфи. Дальше — ставим сотейник на медленный огонь, через мелкое сито добавляем пару ложек обычной муки и начинаем всё это дело заваривать, постепенно помешивая.
Почти готово. Добавляем огня, чуть сливок, соевый соус и красное вино. И теперь самое сложное — довести ПОЧТИ до кипения. То есть убрать сотейник за секунду до, чтобы соус не пошёл хлопушками.
— Ну-ка попробуй, — протянул я Петровичу ложку с кровяным соусом.
— Чего это такое?
— Если шеф говорит пробовать, надо пробовать без вопросов.
— Эх ты ж. Ну ладно, — домовой подозрительно поднял бровь, подул на ложку, а затем попробовал, попутно перепачкав всю бороду. — М-м-м!!! Маринарыч! Ты ж гений! Но всё-таки… чего это такое?
— Кровь.
— Ах ты ж!!! Тьфуй! — Петрович побежал к раковине. — Тьфуй! Ты совсем дурной, что ли, Маринарыч⁈ Хочешь, чтобы я из домового в навку превратился⁈
— Это как?
— Потом расскажу! А пока просто не делай так! Тьфуй! Тьфуй!
Ладно. Зарубку на память: «не кормить домового кровью» — оставлю, но разберусь с этим действительно потом. А сейчас пора выносить горячее.
— Джулия! — крикнул я официантку.
Каждый раз поражаюсь профессионалам, которые могут унести по шесть тарелок на руке. Причём унести-то ладно, это ещё полдела. Но как по дороге не разрушить блюдо? В голове не укладывается. Сам-то я не официант и потому разом мог унести четыре тарелки на левой руке и лишь одна на правой. И конечно же, спецзаказ для юного сеньора Франческо, я тоже вынес самостоятельно.
— Это для вас, — улыбнулся я. — Уверен, вам понравится.
И надо было видеть глаза паренька в этот момент. Столько в них было теплоты и благодарности, что я чуть было не решился подрезать его эмоции в этот момент. Сдержался кое-как. Нельзя. Во время этого банкета мой гримуар отдавал, но не брал в себя ничего нового.
А отдавал он, внезапно, тёмную энергию. Есть у меня в загашнике и такое. А дело в том, что тёмная энергия тоже бывает разная. Мои драгоценные родители, которые пошли по очень кривой дорожке, вычленяли из мира самую гнусную её разновидность — вредную и токсичную. Однако есть тёмная магия, которая не несёт на себе негативный отпечаток. Просто энергия. И вот сейчас-то, как мне кажется, она пришлась как нельзя лучше в качестве приправы для оссобуко моих ночных гостей.
— Приятного аппетита, — я вежливо поклонился и отошёл за бар.
— Тебе не страшно? — тут же прошептала Джулия, которая чтобы занять трясучие руки занялась протиркой винных бокалов. — Вроде бы люди, а вроде бы по ночам ходят.
— Успокойся, — ещё раз попросил я девушку. — Пока я рядом, тебе не о чем переживать.
— Ну… раз ты так говоришь…
— Не важно, что я говорю. Важно, что я знаю. Успокойся.
Делая вид что тоже занят чем-то очень важным за барной стойкой, я краем глаза наблюдал за трапезой. И тут окончательно уверился в том, что это семья. Потому что невозможно собрать в одном месте столько людей, у которых были бы настолько мощные челюсти, чтобы прожевать сырую коровью голень с таким видом, будто бы это облачко, ещё и морщиться от удовольствия. Нет-нет-нет. Это явно что-то семейное. Генетическое что-то.
— Ладно, — сказал я. — Гости вроде довольны. Я пошёл на кухню. Если что — зови.
Всё-таки не стоит забывать о завтрашнем дне. Завтрак никто не отменял, и жителям Дорсодуро откровенно плевать на полуночные банкеты. А потому мы с Петровичем в четыре руки занялись заготовками на утро.
— Эть! — в какой-то момент домовой застыл и прикинулся ветошью.
— Представляешь, — услышал я голос Джулии. — Они там сейчас на полном серьёзе обсуждают какое-то сражение позапрошлого века. Причём с таким энтузиазмом, как будто сами при нём присутствовали.
— Историки, должно быть, — ухмыльнулся я. — Или просто начитанные люди. Ты мне лучше скажи, гостям всё нравится?
— О, да! Расхваливают мясо. И тебя расхваливают, и обслуживание, и меня. А тот мужчина, который у них… ну…
— За главного?
— Да-да! Который Лучиано Алафесто, так вообще мне руку поцеловал.
— О как, — я не сдержался от смешка и вдруг вспомнил: — Кста-а-ати. Мне показалось или ты как-то не очень здорово отреагировала, когда услышала его фамилию?
— Ну да, — сказала Джулия. — Ещё бы, — и тут вдруг шлёпнула себя по лбу. — Ну точно, ты же форестьер…
— Попрошу без оскорблений!
— Извини, — смутилась девушка. — Так вот. Первого дожа Венеции звали Паоло Алафесто, об этом все знают. Вот я и удивилась. А потом подумала, что это, должно быть, псевдоним. Или фамилия чуть иначе