Рядом с ЭКГ-аппаратом, в сторонке, работал пост забора крови. Небольшой, но самый мрачный. Лаборант в белом халате, уже в коричневых разводах от реактивов, брал кровь из пальца стеклянным скарификатором — одноразовым, стерильным, ещё одно ноу-хау «Ковчега». Каплю — на стекло для определения сахара по методу Хагедорна-Йенсена (долгий, с кипячением пробирок). Ещё каплю — для определения холестерина. Метод Златкиса-Зака был чуть менее трудоёмким, но всё равно требовал полчаса манипуляций с серной кислотой и уксусным ангидридом. Запах стоял едкий, химический.
Лев обходил посты, кивал, иногда что-то поправлял. Его присутствие было незримым, но ощутимым. Видели — успокаивались. Видели — начинали относиться к процессу серьёзнее.
— Борисов, ты нам тут инквизицию устроил? — раздался знакомый язвительный голос.
Профессор Сергей Сергеевич Юдин, в белоснежном халате поверх гражданского костюма, с лицом вечного скептика, подошёл к Льву, поглядывая на очередь к ЭКГ.
— Всех под одну гребёнку? Сердца на конвейере проверять? Скоро, глядишь, и мозги на рентгене просвечивать станешь, как консервные банки?
Лев повернулся к нему, не меняя выражения.
— Сергей Сергеевич, если бы у нас был способ безопасно и быстро «просвечивать» мозги, я бы это сделал вчера. Пока нет. А сердце — есть. И оно у многих, — он кивнул в сторону очереди, — стучит с перебоями, о которых они даже не подозревают. Вы же не станете оперировать гангрену, не обработав поле? Вот это — обработка поля. Превентивная.
Юдин хмыкнул, но в его глазах мелькнуло профессиональное любопытство. Он, как и Лев, ненавидел работать вслепую.
— И много уже «гангренозных» нашли?
— Гипертоников — каждый третий мужчина за сорок. Пока предварительно. Ждём цифры.
— Цифры, — повторил Юдин с лёгким презрением. — У меня на столе цифры — это пульс, давление, лейкоциты. А не эти ваши проценты. Ну, ладно, не буду мешать вашему конвейеру спасения. У меня свой конвейер на втором этаже.
Он развернулся и ушёл, твёрдой, быстрой походкой хирурга, привыкшего к длительным стояниям у операционного стола.
Лев проводил его взглядом. «Консерватор. Блестящий консерватор. Он признаёт только ту болезнь, которую можно взять в руки, отсечь, зашить. А тихий, многолетний износ сосудов — для него это абстракция. Пока не станет конкретикой на его столе».
Внезапно его внимание привлекла фигура в конце коридора. Сашка выходил из кабинета, где меряли давление. Лицо у него было недовольное, он что-то бормотал себе под нос.
— Что, Александр Михайлович, не угодили? — окликнул его Лев.
Сашка, узнав голос, обернулся, махнул рукой.
— Да эта… Нина Петровна, у неё, видите ли, руки золотые. Затянула мне эту штуковину так, что рука отнялась. И заявляет: «У вас, Александр Михайлович, давление 150 на 95. Это много». Я ей говорю: «Дорогая, у меня всегда такое! Я ж не бухгалтер, я хозяйство на две тысячи душ тяну! Это рабочее давление!» А она, понимаешь, сухо так: «У трактора, Александр Михайлович, тоже рабочее давление в системе охлаждения 0.8 атмосфер. Если 1.2 — радиатор разрывает. Садитесь, будем перемерять в спокойном состоянии» — саркастично передразнил он медсестру.
Лев не удержался, уголки его губ дрогнули.
— А она права. Всё, что выше 140/90 это не норма, нужно разбираться. Садись, перемеряй.
— Да я… — начал Сашка, но, увидев взгляд Льва, вздохнул. — Ладно, ладно. Только чтоб без этого садистского затягивания.
Лев оставил его и пошёл дальше, к выходу из корпуса. Уже в дверях его взгляд выхватил ещё одну сцену. Из спорткомплекса выходила группа сотрудников. Лица раскрасневшиеся, потные, но оживлённые. Двое инженеров, ещё в тренировочных брюках, спорили о чём-то, жестикулируя. За ними — три медсестры, закутанные в платки, смеялись. Они шли в столовую, на обед. Но уже после бассейна или зала.
«Приказ № 1/СП работает, — констатировал Лев про себя. — Не все, но многие. Не из-под палки, а понемногу втягиваются. Формируется привычка. Это важнее, чем разовая диспансеризация».
Он сам свернул в сторону спорткомплекса. Ему нужно было сбросить напряжение, скопившееся за утро наблюдений, планов, разговоров. Раздевшись в кабинке, он прошёл в бассейн. Вода, насыщенная хлоркой, блестела под лампами. Было почти безлюдно — обеденный перерыв. Лев нырнул и поплыл быстрым, мощным кролем. Первые метры тело сопротивлялось, мышцы ныли от утренней лыжни, но потом включилась мышечная память, ритм наладился. Вода обтекала его, глуша все звуки, кроме собственного сердцебиения в ушах и равномерного шума вдохов-выдохов.
«Вода, — думал он, делая разворот у бортика. — Она не смывает грязь. Она смывает ощущение груза. Хотя бы на время».
Рядом с ним, по соседней дорожке, плыла медлительным брассом пожилая женщина в купальной шапочке — он узнал библиотекаря Валентину Ильиничну. Видел, как в дальнем конце бортовой доски для ныряния возились два молодых лаборанта из химического отдела. Жизнь. Обычная, мирная, здоровая. Та, за которую он сражался.
Он вылез из бассейна, отряхнулся, чувствуя приятную усталость в мышцах. Возвращаясь в административный корпус через переход, он заметил в коридоре человека, который шёл ему навстречу. Высокий, крепкий, в синей робе слесаря-водопроводчика, с лицом, обветренным и грубым, но сейчас — неестественно красным. Мужчина дышал часто, поверхностно, как будто только что поднялся не по лестнице, а на Эверест.
Инстинкт сработал быстрее мысли. Лев шагнул навстречу, преградив путь.
— Товарищ, вы себя хорошо чувствуете?
Мужик, по имени Геннадий, как позже выяснилось, вздрогнул, узнав директора. Смутился.
— Да я… ничего, товарищ генерал. В цех спешу, там засор…
— Сейчас не в цех, — голос Льва не допускал возражений. Он взял его за локоть (рука под робой была твёрдой, мускулистой) и повёл в ближайший пустой процедурный кабинет. — Садитесь. Руку на стол.
Геннадий растерянно сел. Лев снял со стены запасной сфигмоманометр, быстро наложил манжету. Накачал грушу. Столбик ртути пополз вверх: 160… 170… Остановился на 170. Лев медленно стравил воздух, прислушиваясь стетоскопом. Первый удар — на 170. Последний, затихающий — на 105. Он перемерил на другой руке. Та же картина: 170 на 105.
— Когда последний раз давление мерили? — спросил Лев, снимая манжету.
— Да я… никогда не мерял, — пробормотал Геннадий. — Зачем? Я здоровый. Только вот… голова последнее время по утрам тяжёлая. Думал, высплюсь — пройдёт.
— А одышка? Когда быстро идёте или по лестнице?
— Бывает… Ну, кому не бывает? Мне же сорок два, не мальчик.
Лев посмотрел на него. Крепкий, сильный мужчина. Костяк широкий, мышцы под робой буграми. И тихий убийца внутри — гипертония, которая годами точит его сосуды, готовя почву для инфаркта или инсульта. Прямо здесь, в стенах «Ковчега».
— Вы, Геннадий… на диспансеризацию уже ходили? — спросил Лев, хотя знал ответ.
— Нет