— Ох, голоса уже не те, — кряхтя, отложил гитару Сашка.
— Голоса — то, да память — то вся, — ухмыльнулся Миша. — Помнишь, Лёва, как мы эту песню орали после первого удачного синтеза хлорамина? В подвале?
— Помню, — кивнул Лев. — А потом к нам сторож пришёл, думал, пьяные дебош учиним.
Разговор потек медленно, о простом. О том, что щука в этом году какая-то тощая попалась. О том, как изменился берег — где-то песок намыло, где-то деревья повалило. О первом снеге, который, по словам Леши, пахнет по-особенному — не зимой, а тишиной. Это был разговор людей, у которых наконец-то появилась роскошь — замечать смену сезонов не по календарю, а по запахам и вкусам.
Миша, отломив кусок хлеба, вдруг сказал, глядя на бегающих детей:
— А вы думаете, они вот этот день будут помнить? Вот так же, как мы помним наш первый пикник в тридцать четвёртом? Когда Лёва только-только про планы рассказывал, а мы грелись у костра и гадали, что из этой авантюры выйдет?
Даша, его жена, мягко положила руку ему на плечо:
— Они будут помнить другое, Миш. Свой первый полёт на самолёте. Или свой первый компьютер в школе. Для них чудо — не поехать за город, а поговорить с другом за тысячу вёрст. У них другое мерило.
— И правильно, — хмуро буркнул Юдин, который, к удивлению всех, тоже согласился поехать, сидел в складном кресле, укутавшись в плед. — Если дети не удивляются тому, что для родителей было чудом, значит, родители хорошо поработали. Значит, они это чудо превратили в обыденность. В норму. В этом и есть прогресс.
Леша, сидевший чуть поодаль, прислонившись спиной к стволу сосны, заговорил негромко, и все сразу притихли, потому что он редко говорил о себе.
— А мне иногда всё ещё снится, что я опять на фронте. Слышу гул моторов, крики… А потом просыпаюсь. И первое, что слышу — тишину. Не мёртвую. Живую. Смех вот этих сорванцов за стеной. Стук чайника на плите. И понимаю… это и есть та самая тишина. Та самая, за которую мы тогда, в сорок первом, в сорок третьем, готовы были зубами перегрызть глотку любому. Просто чтобы она наступила.
Аня, сидевшая рядом, не говоря ни слова, взяла его руку и крепко сжала в своих. Этого было достаточно.
Катя, помешивая чай в большом эмалированном чайнике, спросила, обращаясь ко всем, но глядя на огонь:
— А вам не страшно иногда? Что мы… стали обычными? Успешными, уважаемыми. У нас есть дома, машины, дети учатся. Мы решаем вопросы со снабжением и защищаем диссертации. Мы… обыкновенные люди. А ведь когда-то мы были… другими. Почти вне закона с нашими экспериментами. Почти святыми безумцами. Не жалко?
Ответил ей Дмитрий Аркадьевич Жданов. Он приехал позже, на своей «Победе», сославшись на дела. Сидел, курил трубку, слушал.
— Дорогая моя Екатерина Михайловна, — сказал он мягко. — «Обыкновенность» после всего, что мы с вами прошли — это и есть высшая награда, которую только можно себе представить. Героизм, постоянное напряжение всех сил, жизнь на пределе — это состояние чрезвычайное. Аномальное. А нормальная, спокойная, созидательная жизнь в мире, который ты помог отстроить, — это и есть идеал. К которому, собственно, и должно стремиться любое общество. Чтобы в нём не было места героям, потому что не будет нужды в подвиге. Мы приблизили этот идеал. Немного. Так стоит ли жалеть, что стали его частью?
Лев слушал этот разговор, и его внутренний монолог тек параллельно внешним речам.
«Вот они. Все. Люди, которые из случайных попутчиков, из сокурсников, из подчинённых стали моей семьёй. Большей семьёй, чем та, что осталась в том, другом мире. Мы строили Ковчег как убежище от враждебного, страшного мира. А построили мир, в котором смогли укрыться сами. И теперь этот мир, этот Ковчег, живёт и растёт уже почти самостоятельно. Он плодит идеи, технологии, новых людей. И наши дети — часть этого мира. Правильно ли мы их подготовили? Смогут ли они нести эту ношу — не славы и героизма, а вот этой самой, скучной, ежедневной, титанической работы по созиданию и поддержанию? Или они, выросшие в тепле и достатке, сломаются под грузом рутины, которая для нас была спасением?»
Темнело быстро. Над Волгой зажглась первая, яркая вечерняя звезда. Сашка, закончив с шашлыком, вытер руки о фартук и поднял свою стеклянную походную кружку.
— Ну что, — сказал он, и его голос, обычно такой громкий, стал каким-то непривычно тихим, солидным. — Предлагаю тост. Не за победы. Не за «Ковчег». Не за науку. И даже не за будущее. Будет и будущее, и победы. Выпьем просто. За то, что мы здесь. Живые и вместе. Больше ничего не надо.
Все подняли кружки, фляги, чашки. Молча. Потому что больше и правда нечего было добавить. Этот простой, почти банальный тост вмещал в себя всё: и память о погибших, и радость выживших, и усталость, и гордость, и тихую, глубинную уверенность в том, что главное — уже состоялось. Они были вместе. И это был их главный, неоспоримый результат.
Обратно ехали в темноте. В салоне «Кубанца» было тихо. Дети, утомлённые воздухом и беготнёй, спали, устроившись кто на сиденьях, кто на коленях у взрослых. Взрослые дремали или молча смотрели в тёмные окна, уставшие, наполненные покоем и той особой мышечной усталостью, что бывает после хорошего дня на природе.
Лев сидел на переднем пассажирском сиденье. За рулём был Андрей — он отобрал ключи у Сашки, заявив, что тому после трёх кружек кваса с «добавкой» лучше отдыхать. Лев смотрел на профиль сына, освещённый тусклым светом приборной панели. Твёрдый подбородок, сосредоточенный взгляд на дороге, уверенные движения рук. Не мальчик уже. Молодой мужчина.
— Пап, — неожиданно, не отрывая глаз от дороги, спросил Андрей. — А ты никогда не жалел? Вот честно. Что посвятил всего себя… этому? — Он кивнул в сторону темноты, где где-то осталась «Здравница».
Вопрос был простым и страшным. Лев молчал, подбирая слова не для начальственного отчёта, а для сына.
— Жалел, —