В лаборатории воцарилась тишина, нарушаемая лишь шуршанием крыс. План был грандиозен, трудоёмок и снова уводил в неизвестность.
— Это… годы работы, Лев Борисович, — осторожно заметил Аничков.
— Это любимая фраза Михаила, — усмехнулся Лев, — У нас есть годы, — уже твёрдо сказал Лев. — У тех, кто умрёт от инфаркта в пятьдесят, — нет. Начинаем. Отрицательный результат — это не конец пути. Это просто развилка, где мы свернули не туда. Возвращаемся и ищем другую дорогу.
Когда он выходил из лаборатории, его внутренний голос, голос стратега, уже анализировал ситуацию.
«Главное сейчас — не дать им опустить руки. Не дать скепсису Аничкова и перфекционизму Миши убить идею на корню. Отрицательный результат в 1945-м — это не провал „Ковчега“. Это провал конкретной гипотезы. А наука — это не парад победных маршей. Это бесконечная сапёрная работа по разминированию собственных заблуждений. Я-то знаю, что дорога там есть. Аспирин будет работать. Нужно просто найти правильный градусник, чтобы измерить его температуру в этом времени».
13–14 января. Кабинет Груни Ефимовны Сухаревой, 7 этаж.
Кабинет был не похож на медицинский. Скорее на комнату старого пионервожатого или сельского учителя. Книги на полках, гербарий на стене, на столе — склянка с жуком-оленем, которого кто-то из маленьких пациентов подарил в знак высшего доверия. Здесь не лечили электрошоком или инсулиновыми комами. Здесь пытались починить душу разговором, трудом, тишиной.
Алексей Морозов сидел в глубоком, добротном кресле, отгородившись от комнаты невидимой, но ощутимой стеной. Он был собран, чист, выбрит. Генерал-лейтенант, дважды Герой. И в то же время — мальчик, заблудившийся в лабиринте собственных воспоминаний.
— Как сон? — спросила Сухарева, делая заметки в толстой тетради. Её голос был низким, тёплым, без тени слащавости.
— Нормально, — отрубил Леша. — Семь часов. Без пробуждений.
— Хорошо. А работа? Проект Управления?
— Идёт. Изучаю материалы по радиационным поражениям от Курчатова. Сложно. Физику я помню плохо.
Он отвечал. Давал чёткие, информативные ответы. И это было хуже, чем молчание. Потому что в прошлый раз, две недели назад, прорвавшись сквозь онемение, он сказал, глядя в пол: «Интересная женщина… Семёнова. Умная. Говоришь с ней, и даже… даже детей захотелось, представь. И свадьбу нормальную. Не тайную, не из-под полы. Как у генерала положено».
Тогда Сухарева увидела проблеск. Трещину в броне. Сегодня трещина исчезла. Броня была цела, отполирована до зеркального блеска отчаяния.
Груня Ефимовна отложила ручку. Она знала, что прямой вопрос об Анне сейчас убьёт сеанс. И, возможно, надолго закроет дверь.
— Алексей Васильевич, — начала она, глядя не на него, а на своего жука в склянке. — После таких событий… многим кажется, что они не заслужили права на простые вещи. На тихое утро. На женский смех на кухне. На детский топот по коридору. Кажется, что твоё место — там, в прошлом, среди дыма и крови. А счастье — это для других. Для цельных. Кто не видел, что видели мы. Это опасная ловушка, знаете ли.
Леша не шелохнулся. Но его взгляд, до этого расфокусированный, резко сконцентрировался на какой-то точке на ковре. Он не спорил. Он слушал, но слушал как боец слушает политическую информацию — пропуская мимо ушей, потому что это не про окопы и кашу.
— Человек заслуживает будущего не потому, что он герой или святой, — продолжала Сухарева тихо. — А просто потому, что выжил. Само выживание — уже акт огромной силы. И оно даёт право на всё остальное. На жизнь. Всю, целиком, а не обрубленную до состояния вечного дежурства на посту.
Она сделала паузу, надеясь на отклик. Хоть на гнев, хоть на спор. Но в ответ получила только тишину и абсолютную, леденящую непроницаемость. Он снова ушёл внутрь себя, за стены своей крепости, и все мосты были подняты.
Сухарева поняла: регресс. Её неосторожная, но искренняя поддержка в прошлый раз, её слова «это хорошо, что вы чувствуете такое», стали триггером. Он испугался этой нормы. Отшатнулся от неё, как от огня.
— Ладно, — сказала она, сдаваясь, но не показывая виду. — Давайте вернёмся к упражнениям. Дыхание «по квадрату»: вдох на четыре счёта, задержка на четыре, выдох на четыре, пауза на четыре. Попробуем, когда почувствуете приближение… того состояния. Это не лечение, Алексей Васильевич. Это инструмент, как сапёрный щуп. Чтобы обходить мины, не наступая на них.
Он кивнул, чисто механически. Сеанс был окончен. Он вышел из кабинета, и его шаги по коридору были чёткими. Но внутри он нёс тяжёлую, бесформенную глыбу одиночества. Стена не только отделяла его от других. Она замуровывала его самого.
15 января, конец рабочего дня. Длинный коридор на восьмом этаже, у лифтов.
Анна Семёнова целый день готовила отчёт для Артемьева по текущим работам ОСПТ. Цифры, графики, выводы. Всё чётко, сухо, безупречно. И всё это время на периферии сознания стоял один вопрос: «Как?»
Как подойти? Как сказать? Как пробить этот лёд, который с каждой встречей становился лишь толще? Она не была наивной девочкой. Она знала цену своему положению: старший лейтенант органов в штате сверхсекретного объекта. Любой её шаг, любое слово могли быть истолкованы как провокация, попытка вербовки, давление. Но была и другая правда — полгода жизни здесь. Полгода наблюдений не как надзирателя, а как человека, который постепенно, против воли, начинал чувствовать себя частью этого странного, кипящего жизнью «Ковчега». И были его глаза. Глаза Алексея Морозова, в которых в редкие, неконтролируемые мгновения мелькала не генеральская сталь, а усталость, боль и… интерес к ней.
Она решилась. Не на признание, боже упаси. На простой, человеческий жест. После работы, зная его привычку задерживаться, она подошла к лифтам именно в тот момент, когда он вышел из своего кабинета.
— Алексей Васильевич, — её голос прозвучал чуть выше обычного, выдав внутреннее напряжение. Она стояла без привычного портфеля, в простом тёмно-синем платье, а не в форме. Нарочно? Возможно.
Леша остановился. Увидев её, он не изменился в лице, но всё его тело, как у хорошего бойца, мгновенно оценило обстановку. Угрозы нет. Ситуация нештатная.
— Анна Олеговна, — кивнул он нейтрально.
— Погода сегодня… не такая морозная, — она произнесла эту банальность, ненавидя себя за скованность. — Если у вас нет планов… может, пройдёмся немного? Или зайдём в столовую? Я слышала, в кафе повара… экспериментируют с новыми блюдами. По рецептам Льва Борисовича. Говорят, что-то с фаршем, макаронами и томатной пастой…
Она смотрела на него, ища в его глазах хоть намёк на тепло, на готовность к диалогу. И она увидела. Но это было не тепло, это была боль. Острая, живая, такая