Хоть мы и княжеские дочери, однако клан наш мал и беден, и мы должны работать наравне со слугами. И если мои братья избавлены от поденного труда, так как предполагается, что из них нужно вырастить воинов, а не работников, то мы, девочки, с ранних лет знаем, что такое ухаживать за птицей, доить коз, пасти овец и заниматься прочими домашними делами. А те, кто постарше, учатся и более сложным вещам: ткать, прясть, шить, вышивать — мало ли какое умение понадобится в клане будущего мужа.
Разве что старшая из нас, пятнадцатилетняя Розалия, избавлена от этих трудов. Ее прочат в жены Эдмунду Ламберту семнадцати лет от роду, наследнику лорда-князя Грэя Ламберта. Когда-то этот клан был весьма влиятелен, но те времена остались давно позади. Бесконечные войны с соседями разорили большую и богатую общину, и теперь даже такой захудалый клан, как Торны, имеет шансы породниться с обедневшими задаваками. В общем, Розалию берегут и воспитывают как истинную княжну, не нагружая трудами.
А вот я должна выполнять свои обязанности. Поэтому после слов Джинни с моих губ сползает счастливая улыбка, и я, вздернув подбородок, удаляюсь к клеткам с кроликами. Я гордая девочка и не собираюсь показывать сестре, что расстроена, зато с удовольствием показываю ей язык. Она верещит и пытается швырнуть мне вслед комок влажной земли, чтобы замарать новенькую юбку. Но я ловко уворачиваюсь, убегая прочь.
Однако возмездие настигает меня даже возле клеток, когда я уже сижу на корточках, прилежно убирая из них сгнившую траву и подкладывая свежую.
— Эй ты, крыса-белобрыса! — окликает меня Десмонд.
Он брат-близнец Джинни, и у них двоих гораздо более тесная братско-сестринская связь, нежели между всеми нами.
Десмонд меня не любит, часто задирает и не гнушается засунуть лягушку за шиворот. Вот и сейчас, увидев, что я посмела неуважительно обойтись с Джинни, он встает на ее защиту. Правда, защита его, как обычно, жестока и несоразмерна. Брат хватает меня за волосы и волочит куда-то прочь от кроликов. Я кручусь, отбиваюсь и стараюсь вывернуться, но Десмонд слишком силен, он каждый день тренируется с отцом, сражаясь на мечах, и против него я бессильна.
Мои ноги начинают скользить по грязи, и я наконец понимаю, куда меня притащили. За клетками и большими сараями есть огромная канава, куда часто сливают помои, сейчас, после недели непрерывных дождей, она еще и доверху полна воды.
— Нет! — начинаю вопить я, пытаясь укусить Десмонда за некстати подвернувшуюся руку.
От этого он еще больше свирепеет и со всего размаху швыряет меня в канаву. Я падаю туда плашмя, а жидкая вонючая грязь с громкими чавками начинает поглощать меня, заливая нос, уши и глаза. Я уже даже не боюсь того, что испортится драгоценная сшитая мамой юбка, просто стараюсь выбраться, не нахлебавшись грязюки. Но это совершенно безнадежно.
— Будешь знать как выпендриваться, крыса! — Десмонд ржет, словно дедушкин боевой конь. — Ишь, вздумала юбчонкой кичиться. Да Джинни мать десяток таких нашьет!
И он уходит, оставив меня барахтаться в отвратительной жиже. Брат не собирается причинять мне непоправимого зла, только гадко проучить, но, убежав по своим мальчишеским делам, через пару минут он попросту обо мне забывает.
Рукам не за что зацепиться, ноги скользят, не находя никакой опоры, рот забит мерзотной коричневой слизью. Отбросив всякую гордость, я зову на помощь, но как на грех никого рядом нет.
Я лезу наверх, срываюсь, лезу, срываюсь, лезу, падаю спиной назад и невольно глотаю залившуюся в горло жидкость…
Кто и когда заметил, что меня долго нигде не видно, я не знаю. Но меня находят. Захлебнувшуюся, плавающую спиной вверх. Кто-то начинает выть, кто-то стучит меня по спине…
Свою дальнейшую жизнь я помню так смутно, словно гляжусь в мутное-мутное стекло.
Я больше не та Ноэль, которой была. Я теперь все время что-то забываю: слова, людей, вещи. Порой я не помню, что надо мыться и зачем нужна одежда и обувь. Говорят, у меня есть отец, мать и много братьев и сестер… Да, наверное. Но, кажется, они больше не любят меня. Они прячут меня ото всех.
Я больше не княжеская дочь. Я никто.
Я живу в странном месте — там только солома и голые деревянные стены. Ко мне приходят люди и чем-то кормят, оно неприятное на вкус, но инстинкт подсказывает, что все равно надо есть. Мои волосы спутаны, зубы давно не чищены, а одежда превратилась в лохмотья — все это меня больше не волнует.
Я часто выхожу гулять и в одиночестве брожу по холмам и в старой дубовой роще, где вкусные запахи земли, травы и мокрой древесной коры. Я могу сорвать с дерева лист и жевать его — меня никто не останавливает, как раньше.
Когда меня встречают местные мальчишки, они швыряются камнями и могут ударить палкой. Из-за этого я всегда хожу в синяках. Они кричат что-то, наверное, обидное, но я лишь улыбаюсь им. Я не хочу, чтобы меня били. Но они бьют. И, бывает, натравливают своих огромных псов. Странно, но собак я не боюсь. И те почти никогда меня не трогают.
Зимой я почему-то больше не мерзну, как это бывало в прошлые годы, хотя порой с удивлением наблюдаю, как дрожит мое тело, укрытое лишь тонким рваным одеялом. Летом я не чувствую жары. Может, вообще зимы и лета не существует? И весны. И осени.
Все — туман.
Иногда мне снятся сны, в которых яркие фиолетовые искры зовут меня домой. Но где мой дом?
Мне кто-то помогает жить. Точно помогает. Иначе я бы умерла с голоду. Однако я жива. Я расту. Я изменяюсь.
Однажды ко мне приходят необычные люди в коричневых балахонах. Они отводят меня в теплое место, кормят досыта и дают поспать. Затем моют, расчесывают мои волосы, натирают зубы порошком с мятой, заставляют сполоснуть рот водой. На меня надевают чистую белую рубашку до пят и опять куда-то ведут.
Я стою на холмах и ступнями чувствую покалывающие стебельки растений. Люди в балахонах говорят мне, чтобы я шла прямо, и я иду.
Вдруг я вижу фиолетовые искры из своих снов. Почему-то я радуюсь. Мне кажется, что я наконец пришла домой. Искры ведут меня, и я послушно следую за ними.
А затем просыпаюсь от долгого-долгого сна.
Глава 4. Начало новой жизни
Мне было страшно выходить из убежища.