Пока несчастного Эдмунда разрывали «на сотню маленьких медвежат» жаждущие пообщаться с ним родичи, я велела слугам накипятить воды для лорда, чтобы он смог помыться после длинного пути. И когда мой муж наконец-то добрался до нашей общей спальни, я уже ждала его там с жарко пылающим камином и прятавшейся за ширмой большой длинной бадьей, полной теплой воды.
— Вы можете идти, — велела я двум слугам, помогавшим носить ведра, и закрыла за ними дверь.
— Никакой прислуги? Только мы вдвоем? — спросил Эдмунд с едва заметной лукавой искоркой во взоре.
— Ну, с мытьем собственного супруга я уж как-нибудь справлюсь, — ответила я ему в тон.
Он скинул на пол подбитый мехом плащ, а затем принялся стягивать себя и всю остальную, пропитанную запахами долгой дороги одежду. Оставшись в конце концов в чем мать родила, Эдмунд забрался в бадью и с наслаждением погрузился в воду.
— Поможешь мне? — попросил он.
— Конечно, лорд-князь, — сказала я с улыбкой. Смущение постепенно проходило, и я снова начала ощущать уместность всего происходящего между нами.
Для мытья здесь использовали импровизированные мочалки из мягких волокон липовой коры, связанных в пучок, а иногда и жесткие стебли вереска. Я же, когда мы с Мойной навещали клан Стэтхемов, притащила оттуда пару выделанных морских губок и кусочек пемзы и теперь с удовольствием пользовалась ими во время собственных омовений. Но для путешественника, проделавшего путь от Ллундина до Нагорья, пожалуй, стоило все-таки взять липу…
Намылив мочалку брусочком простецкого мыла из золы и жира, куда я уже навострилась добавлять для аромата всякие настои из сушеных растений, я растерла мужу спину и руки. Когда же он отобрал у меня мочалку и принялся натирать остальное тело, я занялась его изрядно спутанными волосами, поливая их из ковшичка и затем аккуратно промывая, а то и проходясь легким массажем по всей голове. При этом Эдмунд ненадолго замирал и закрывал глаза, отзываясь на мою нехитрую ласку.
Конечно, он прекрасно мог вымыться и сам, однако, во-первых, местные ритуалы и традиции никто не отменял, а во-вторых, если честно, мне было приятно сделать это для него. Как и ему — принять мою заботу.
Но в этом нашем купании таилась естественная «опасность». С каждым моим движением, с каждым прикосновением к его коже, я чувствовала, как внутри меня поднимается жаркая волна желания. И если я еще могла списать румянец на щеках на возню с горячей водой, то уж у Эдмунда по понятным причинам никак не получилось бы скрыть своих намерений.
Наконец он поднялся, окатывая все свое тело из припасенного ведра с чистой водой, а потом выбрался из бадьи и, медленно протянув руку, погладил меня по волосам…
Глава 38. Чувства и дела
Капли воды стекали с тела Эдмунда прямо на лежащую под ногами овечью шкуру. Я взяла с ширмы льняное полотно, пытаясь обернуть им мужа, но он мягко отобрал его, отбросил в сторону и притянул меня к себе. Я уперлась грудью в его грудь, и легкая ткань длинной рубашки, до которой я разоблачилась перед тем, как помогать лорду-князю с купанием, тут же намокла, бесстыдно обрисовав твердые темно-розовые бугорки на двух выпуклых окружиях.
Пальцы Эдмунда медленно скользнули по моему лбу, обвели спрятанное в волосах ушко и опустились вниз — на шею, а затем дотронулись до одного из вызывающе торчащих сосков, невольно вызвав у меня дрожь и желание прижаться к мужу еще теснее. Тогда грубая мужская рука собственнически обхватила мою грудь и нежно сжала ее, заставляя спину прогнуться, а губы приоткрыться, чтобы выпустить рвущийся наружу вздох.
Я запустила ладонь в мокрые волосы Эдмунда и намеренно сильно оттянула их, чтобы его голова откинулась, оставляя свободной шею. Встав на цыпочки, я провела по этой могучей шее кончиком языка, а потом легонько ее прикусила. Эдмунд тут же рванулся из чувственного захвата, обхватил мои бедра и резко подкинул меня вверх, так что ничего не оставалось, как обхватить его талию ногами.
Он немедленно водрузил меня на узкий дубовый столик, на котором я обычно держала мыльные принадлежности — теперь все они полетели вниз. Я неотрывно смотрела на мужа, против воли завороженная его телом, словно принадлежащим какому-то воинственному кельтскому богу, и первозданной силой, веявшей сейчас от него.
Эдмунд вздернул полы моей рубахи и провел ладонями по ногам: от кончиков пальцев до самой жаркой точки наверху. А затем сделал это снова, не просто прикасаясь и гладя, а будто читая мое тело, как древние сложные руны.
— Моя Ноэль…
Голос прозвучал низко, как перекаты грома далеко в горах. Его руки теперь скользили по моим бокам, очерчивая изгибы талии, а влажные от купания волосы касались моего живота. Каждое прикосновение было вопросом, на который я отвечала вздохом, легким трепетом, молчаливым согласием. Я словно окунулась в туманящий голову ритуал, где Эдмунд был жрецом, а я алтарем, на котором он творил свою магию.
— Мой князь…
И когда он ворвался в меня, это уже не было не бесцеремонным вторжением, а возвращением домой. Его ждали, его желали, и он это чувствовал.
Мы пили друг друга, как пьют крепкий эль после долгого утомительного горного перехода и наше дыхание смешивалось с треском поленьев в очаге. Это длилось и длилось… Когда же пик настиг нас обоих, Эдмунд не закричал, а лишь глухо простонал, прижавшись лицом к моей шее, а мой собственный стон застрял в горле, превратившись в громкий протяжный выдох.
Он не отдалился сразу, а на минуту или две остался внутри, тяжелый и настоящий. Глаза мужа неотрывно смотрели в мои, а мощные руки обвивали талию, становясь символом самой надежной клятвы, какая только может быть дана под темными небесами этого верескового края.
И одно я поняла точно — по мне сильно скучали.
Каким бы бурным не было наше с Эдмундом воссоединение (а оно… кхм-кхм… оказалось именно таким), я знала, что суровые будни не замедлят вскоре настигнуть нас. Так и случилось. Пару дней в замке еще праздновали возвращение воинов, но затем лорд-князь обратился к делам, требующим его внимания.
Он внимательно выслушал нас с Мойной и Габриэлем про все, что