Вернувшись к столу и взяв свою чашку с остывшим кофе, он опустошил её в несколько глотков. Со звоном поставил её обратно на темную поверхность. Улыбнулся.
— Думаю, это слишком хороший вариант, чтобы от него отказываться. Давайте начинать уже подробную проработку. Где, кто, что, когда — обычные финтифлюшки, включая анализ рисков и выгод. И Тед, — Картер посмотрел в глаза вице-президенту, — на тебе программа «смягчения последствий» для наших профсоюзов. Мы представим это после Нового года. Ты представишь.
Фактически, Картер открывал дорогу своему вице-президенту к президентской кампании — намёк на это был очевиден. Пока что шансы Эдварда Кеннеди явно выглядели неплохими, хотя, конечно, экономических успехов администрации Картера не хватало… Пока не хватало.
— Переквалификация — договоримся с корпорациями, кто так рвётся участвовать в разделе пирога. Пусть платят. Налоговые вычеты…инфраструктурное строительство здесь запустим. Мосты и всё такое прочее…
— Дерзай, — Картер улыбнулся. — Надеюсь, не влетим мы со всей этой историей…
* * *
Дрожь начиналась где-то глубоко внутри, в районе солнечного сплетения, и разливалась холодными иголками по всему телу. Камила прижала ладони к животу, стараясь унять эту дрожь, но пальцы предательски подрагивали. Перед ней, за тяжелой бархатной ширмой, гудел зал — тысячеголосый, нетерпеливый зверь, запах которого — смесь дорогих духов, пота и напряжения — просачивался сквозь все щели.
— Всего лишь конкурс, — шептала она себе под нос. — Всего лишь «Фабрика звёзд».
Но это была ложь, ложь самой себе — и она прекрасно это понимала. Ведь для неё, семнадцатилетней Камилы из квартала Карибе, где крыши были из ржавого железа, а мечты разбивались о пустые кастрюли, это оставалось как бы не единственным лифтом, уносящим пассажиров прямо в небо. Победители получали контракты, запись альбома, промоутинг. Они становились лицами на билбордах, голосами в каждом радиоэфире. Они вырывались.
— Номер сорок семь, Камила Ривера, приготовьтесь! — шикнула суетливая ассистентка.
Сердце ёкнуло, уходя в пятки. Камила сделала последний глоток тёплой воды, поправила простое синее платье — своё единственное «парадное», купленное на сбережения матери-уборщицы. Оно вдруг показалось ей убогим, деревенским на фоне перьев, страз и кожаных мини окружавших её девушек.
Её вывели к самому краю кулис, откуда был виден кусочек огромного зала. И, конечно, прекрасно виднелась большая сцена, залитая ослепительным светом.
И, естественно, в первом же ряду, на местах жюри, в центре, сидела она.
Лина Варгас.
Её фигура была источником спокойной, магнитной силы в этом водовороте нервов. Она сидела, откинувшись в кресле, в безупречном костюме цвета бургунди, одна нога изящно закинута на другую. На столике перед ней лежал тонкий блокнот из тёмной кожи, в который она что-то изредка вносила изящной серебряной авторучкой. Её знаменитые темные глаза, такие выразительные на телеэкране, сейчас были непроницаемы, методично скользя по выступающим, выхватывая детали: постановку ног, дрожь в руках, искренность или фальшь в улыбке.
Камила замерла, заворожённая. Лина Варгас уже стала легендой колумбийской журналистики. Дважды переживала покушение на самого Пабло Эскобара и даже была ранена. Она была красива, умна, писала и говорила невероятно ярко и сочно. Она была молода и, несмотря на это, уже богата, возглавив медиахолдинг Эскобара, фактически, являясь идейным вдохновителем его развития. «Голос новой Колумбии», как писали газеты.
И здесь она была тем, кто возглавлял жюри. Её слово здесь было законом. Её одобрение — пропуском в жизнь мечты. Её неодобрение — приговором.
— И не забудьте улыбаться, ради всего святого! — прошептала ассистентка, подталкивая Камилу в спину. — Они хотят увидеть жизнь, радость!
Номер сорок шесть, пухлая девушка с гитарой, закончила выступление под скудные, вежливые аплодисменты. Лина Варгас что-то тихо сказала судье справа от себя, даже не поднимая глаз на сцену. По лицу девушки-гитаристки Камила прочла всё. Оно просто рухнуло, словно из него вынули каркас.
— А теперь встречайте, Камилу Риверу из Медельина! — прогремел голос ведущего.
Шаг. Ещё шаг. Свет ударил в глаза, ослепительный и физически горячий. Тысяча лиц в зале слились в одно пятнистое, дышащее полотно. Камила вышла на метку, отмеченную на сцене крестиком из изоленты. Микрофон, холодный и скользкий, ждал её в стойке.
Не смотри на неё. Смотри в дальнюю стену.
Она кивнула звуковику. Музыка — её музыка, записанная в местной студии с другом-энтузиастом — полилась из динамиков. Это была баллада. О надежде. О том, как сквозь трещины в бетоне пробивается хрупкий росток. Голос в первые секунды дрогнул, выдавился сиплым шёпотом. Паника сжала горло. И тут её взгляд, против воли, упал на первый ряд.
Лина Варгас смотрела прямо на неё. Не на сцену, а именно на неё. И её взгляд был не судейским, не оценивающим. Он был… сосредоточенным. Заинтересованным. Как будто она видела не просто испуганную девчонку в синем платье, а что-то ещё. Что-то за ним.
И странным образом, этот взгляд не парализовал, а освободил. В нём не было насмешки. Была тихая команда: «Покажи мне, что ты можешь?»
Камила закрыла глаза на секунду, забыв про зал. Она вспомнила запах дождя на жестяной крыше, усталые руки матери, обещание, данное самой себе. Она открыла рот — и запела. Голос окреп, набрал силу, зазвучал той самой чистой, чуть хрипловатой нотой, которая заставляла замолкать даже шумных соседей во дворе. Она пела не для судей, не для камер. Она пела для той женщины в первом ряду, которая видела в ней кого-то.
Последняя нота отзвучала. В зале на секунду повисла тишина — та самая, заветная, — а затем взорвалась аплодисментами. Искренними, горячими. Камила, ошеломлённая, открыла глаза, запыхавшаяся, с тёкшей по щеке единственной предательской слезой.
Лина Варгас не аплодировала. Она делала запись в своём блокноте. Потом медленно подняла голову и… кивнула. Один раз. Чётко. Уголки её губ дрогнули в подобии улыбки, но глаза оставались серьёзными, почти строгими.
Этого было достаточно. Мир завертелся с бешеной скоростью.
Конечно, девчонка из трущоб понятия не имела, что Эскобар сбросил на Лину один из своих многочисленных проектов. В этот раз — по культурной экспансии. За пример которой вполне можно было брать Южную Корею.
Сам Эскобар — ни в одной из своих ипостасей — петь не умел, в музыке не разбирался. Для этого были другие люди, которым он щедро платил. Вопрос был лишь в поиске талантов и последующей раскрутке. И обе эти части требовалось ставить системно — и не отступать. А заодно на этом можно было отмыть очень много денег.
Конечно, туры навроде тейлор-свифтовского «Eros», собравшего аж два миллиарда вечнозеленых долларов только на билетах, были если и вероятны, то не в ближайшие десятилетия. Но и без того можно было отлично заработать.
Тем более что часто достаточно было идеи. «Фабрика звёзд», «Голос», «Колумбия ищет таланты»…Не то, чтобы невозможные к воплощению– а сам по себе формат лицензировался, и Эскобар уже потирал руки, ожидая скорого денежного дождя. Белого и абсолютно легального.
Другое дело, что заниматься всем этим он попросту не мог — хотя бы потому, что Вселенная выделила земным суткам только двадцать четыре часа. Так что Пабло сбросил это мероприятие на того, кому доверял — Лину Варгас. Образование у неё было, верность тоже, ума хватало…а опыта — наберется, тем более что команду он ей собрал.
И, конечно, никто не знал, что простая медельинская девчонка, Камила Ривера, лично отмеченная Варгас, станет первой настоящей мировой суперзвездой из Латинской Америки. Одна из когорты тех, кто совершенно изменит представление мира о далекой южноамериканской стране.
Глава 23
Пабло отложил газету на столик — «Вашингтон Пост» очевидно оказалась не в состоянии выбрать сторону в Ирландском конфликте и выдала удивительно зрелый анализ — и огляделся.