— Прежде чем «сосать», как выразился генерал, — его голос был сух и точен, — нужно ответить на несколько вопросов. В частности, что именно предлагается, кроме общих слов про «единый рынок», «единые правила» и тому подобной лирики. Мне нужна конкретика.
Сидевший по его правую руку Хайме Рольдос Агилера, президент Эквадора, самый молодой и самый настороженный из присутствующих, нервно теребил край папки. Он присутствовал здесь только из уважения к просьбе известного своей филантропией Пабло Эскобара, активно помогающего сиротам в том числе в Эквадоре.
— Я присоединюсь к вопросу. «Тихоокеанско-Карибский Пояс»… Красивая метафора. Но из чего он будет сделан? Из обещаний? Или все же из чего-то более понятного…?
Бетанкур вместо ответа указал на кожаные папки, лежащие перед каждым из присутствующих.
— Из цифр, господа, — дождавшись, когда коллеги пробегутся глазами по содержимому первой пары страниц, начал он. — Начнем с очевидного. Население наших четырех стран — пятьдесят четыре миллиона человек. Совокупный ВВП почти двести миллиардов долларов. Сто восемьдесят два, если быть более точным. По отдельности мы мелочь. Вместе — вторая Франция. Не буквально, конечно: хотя наше суммарное население почти такое же по размеру, но совокупный ВВП уступает лягушатникам почти втрое. Тем не менее, мы огромный рынок, причем стремительно растущий, с молодым населением и собственными ресурсами.
Бетанкур обвел коллег взглядом и закончил, постучав по сложенной в папку карте:
— И максимально удачно расположенный.
Ровно такая же карта была растянута на одной из досок в помещении, и именно к ней и подошел тяжело вставший из-за стола колумбийский президент.
— От наших тихоокеанских портов до Лос-Анджелеса гораздо ближе, чем от Шанхая. А от портов на Карибском море до Майами, Нового Орлеана или того же Галвестона вообще смешные расстояния по меркам морских перевозок.
— И наши рабочие просят гораздо меньшие деньги, чем мексиканцы и уж тем более американцы…но большие, чем китайцы, — Агилера всем своим видом показывал недоверие. — Но вообще…у нас уже есть Андский пакт.
— В последнем участвуют не все из присутствующих, — Бетанкур пожал плечами. — И он всё-таки про другое. Похоже, конечно, на то, что мы тут собрались обсудить, но всё-таки иное. Хотя бы потому, что американцы на этот раз будут помогать, а не вставлять палки в колёса.
— Потому что получают выигрыш в логистике и предсказуемости, а значит и рисках, — Торрихос улыбнулся. У него явно сегодня было отличное настроение. — И эти факторы перевесят их желание вкладываться исключительно в Китай. Не на сто процентов перевесят, но какой-то кусок мы получим. И наши народы.
— Уже перевесили, — колумбийский президент откинулся в кресле, отпил воды и ослабил галстук. — Я предварительно проговорил с президентом Картером всю эту картину. В первую очередь, за Колумбию, конечно. И если результат наших бесед охарактеризовать в целом, то тут вполне однозначно американцы дают зелёный свет. Мы уже согласовали бюджеты и первые проекты по свободным экономическим зонам. Кое-где уже даже началась подготовка инфраструктуры.
Торрихос присвистнул.
— А быстро вы, господин президент…
Бетанкур, смотря лидеру Панамы в глаза, резко его перебил:
— Так или иначе, мы со своей стороны в этом участвуем. Надеюсь, что вы присоединитесь, потому что синергия даст нам гораздо больший выигрыш, чем если Колумбия будет в этом в одиночку. Омар, ты станешь логистическим хабом номер один в полушарии. Так что не пытайся делать вид, что обдумываешь качество предложения.
— Я, может, уже номер один, — проворчал мужчина.
— Ну, станешь сильно большим номером один, — Бетанкур махнул рукой, как на что-то незначительное. — Может, даже и в мире, с Суэцем посоревнуешься.
Кампинс задумчиво листал бумаги. Все эти цифры он видел раньше — в конце концов, вот так просто собираться без предварительных договоренностей никто не стал бы, — но озвученные напрямую коллегой они почему-то зазвучали гораздо более убедительно.
Для Венесуэлы выгода была очевидна: диверсификация и инвестиции. Сейчас 85% доходов бюджета республики составляла нефть, что, безусловно, было смертельно опасно. Последние пару лет мировые цены ползли вниз — саудовцы стремительно наращивали объемы в рамках договоренностей со Штатами по обвалу советской экономики. То, что это уничтожит и экономики некоторых других стран, американцев волновало мало.
И проблема самого Кампинса была в том, что он-то в своей политике делал на нефть основную ставку, активно наращивая государственный долг…и теперь всё это летело в тартарары. Ему нужны были инвестиции — но их не давали, потому как экономика явно свернула не туда.
Президент Венесуэлы не знал, что в той, оригинальной реальности порожденную его политикой проблему никто так и не смог решить, что и привело в последствии к перевороту небезызвестного Уго Чавеса, и фактическому созданию совсем другой страны…
Здесь и сейчас предложение было слишком вкусным, чтобы от него отказываться. И дело было даже не в американцах, а в инвесторах…В том числе, колумбийских и японских. Миллиарды долларов, которые обещали вложить в экономику его страны, манили достаточно сильно, чтобы хотелось кричать «Я согласен!» сразу, и без каких-либо условий.
Но условия будут.
— Нефтехимия, — произнес Кампинс. — Я хочу, чтобы у нас построили крупное производство, мирового класса, минимум одно. И чтобы у Венесуэлы в нем была крупная доля. И инфраструктура…мы готовы пустить частные инвестиции, и даже изменить положения по Андскому акту в части вывода прибыли, но эти самые инвестиции должны быть большие.
Последнее слово он выделил голосом, прекрасно понимая, что за конкретику сейчас и будут разворачиваться сражения — те, которые не могли вести помощники, готовившие встречу.
— Обсудим, — кивнул Бетанкур. — Как минимум с нашей стороны есть желающие, и не одни.
Он на секунду задумался, что один только «Инвестиционный холдинг Эскобара» и «Группа Медельин» готовы вкладывать огромные деньги совершенно не стеснясь…Учитывая успехи первого в том числе и на мировой арене (одни небоскребы в Токио чего стоили, не считая участия в строительстве знаменитой «Трамп-Тауэр» в Нью-Йорке, подходящего к своему завершению), обещания молодого медельинца выглядели вполне реалистично.
— А что всё это даст Эквадору? — Рольдос Хайме потыкал ручкой в папку. — Мы самые мелкие среди вас — ну кроме Панамы. Но у Панамы есть канал. И не хотелось бы стать теми, кто получит все минусы, не получив все плюсы… И общие слова про «инвестиции» меня не убеждают.
— Цифр не было, потому что я сам их не знал, и их не знали американцы. Сейчас ситуация начинает проясняться, и, хотя параметры мы сможем согласовать отдельно — а вам, коллеги, их ещё и с американцами в двусторонке согласовывать — в один только Гуаякиль будет вложено больше миллиарда. Долларов. А еще туризм, железные дороги и пищевая промышленность. И машиностроение.
— Я вот уже две недели думаю о том, — молодой президент Эквадора поправил очки, — что это все звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой. Должен иметься подвох и то, что я его не вижу, меня смущает.
Торрихос, неожиданно для всех, высказался в поддержку:
— Если ты не видишь лоха за карточным столом, то лох — это ты.
— А я думаю, что подвох очевиден, — Кампинс усмехнулся. — Мы еще сильнее будем зависеть от США.
— Ну да, а сейчас мы независимы, угу, — фыркнул Бетанкур. — Даже Омар отбил Канал лишь по доброй воле Картера, а не потому, что Панама могла реально что-то с этим сделать. Они и сейчас, давайте будем откровенны, если захотят — вернут его в течение недели. И мы даже все вместе гринго не помешаем.
— Ну, Кубу же они не вернули… — протянул Хайме. — Русские не дали…
— Поставив мир на грань уничтожения, да, — пожал плечами Бетанкур. — Кто готов рискнуть?
Все промолчали. Можно было, конечно, выпендриваться, но в этой комнате идиотов не имелось: США в западном полушарии оставались единственной реальной силой.