Хлебоед снова усмехнулся, развязал шнурок котомки, прихваченной из дома, и добыл краюху уже порезанного хлеба, переложенную ломтями щедро наперченного мяса. Протянул один кусок мне. Я машинально протянул руку. Солнечные блики нахально прыгнули по выскользнувшему из рукава браслету.
За всей этой кутерьмой я порядком утратил бдительность, благо, что Эллая верила в фальшь моего оборотничества. А ведь Хлебоед не мог не заметить амулет и браслеты. И наверняка имел представление об их предназначении. Человек, на стене которого покоится секира с имперской благодарностью, знал не понаслышке, что такое знак Оборотня.
Но он молчал, отвернувшись и любуясь переливом листвы в кронах. Я молчал тоже, жуя хлеб и мясо, незаметно утратившие свой вкус.
* * *
А когда мы вернулись к дому, нас уже поджидали. На завалинке перед домом в компании Эллаи восседала старушенция, нагруженная охапкой хвороста, который она нянчила бдительно, как младенца.
— Ага, — неприязненно пробормотал Ивуш. — Вот и знахарка подоспела, не иначе, как почуяла. Зовут Елка.
Если в бабке что-то и было от елки, так это слегка колючий взгляд, а так она больше походила на подсевшую сдобу — кривоватая, но пухлая, округлая, облитая плотно повязанным белым платком, как глазурью.
— А я смотрю гости у тебя, Ивуш, — знахарка заулыбалась приветливо.
— Уезжают уже, — Ивуш всадил топор в колоду с такой силой, что та, крякнув, раскололась. Оглянулся на меня: — Повозка, как договаривались, ваша.
— Куда ж ты гонишь их? — бабка покачала головой с укоризной. — Мне вот Эллая сказывала, что беда с ними приключилась. Помощь нужна.
Ага, уже познакомились. Кто б сомневался. Эллая на меня смотрела виновато, и живот трогательно обняла руками.
— Торопятся они, — буркнул Ивуш.
— Неужто и до вечера не задержатся? Девоньке-то беспамятной исцеление нужно… Немедля.
Я заколебался. В глубине души зародилась малодушная надежда — вот сбросить бы сейчас обеих спутниц на добрых селян. Сдать живой груз кому-то помилосерднее, чем загулявший Оборотень. Наверняка не обидят, исцелят, и до причала потом добраться помогут. Мне-то эта обуза зачем?
— Так, значит, — рот будто сам собой с готовностью открылся, — село рядом?
Эллая явно обрадовалась. Ивуш угрюмо пожал плечами и отвернулся. Бабка Елка засуетилась, живо ссыпала свой хворост на корму свежеприобретенной повозки, устраиваясь рядом с беспамятной Илгой.
— Ничего… — шептала Елка, склонившись над девушкой. — Отойдет девочка, дайте время. Сильная, молодая. Гложет ее что-то, вот и не рвется возвращаться обратно. А чары уже рваные, едва держатся чары, развести их проще простого… Не в них дело.
Ивуш звучно сплюнул и скрылся в доме.
…Зашуршали высохшие метелки о днище просевшей повозки. Повозка двигалась рывками, то припадая к самой земле, а то норовя взбрыкнуть, как крестокрыл. Руны тихо, мелодично напевали, но стоило ветру стихнуть, как повозка смолкала, старалась повернуться боком и скрежетала днищем о камни тракта.
Впрочем, село и впрямь оказалось рядом. Только свернуть за рощицу из осин. Совсем немаленькое, хоть и угнездилось в глуши.
Добротные трехоконные дома выстроены в два ряда. Пахнет дымом и навозом. Местные с интересом провожали нас взглядами, не спеша возвращаться к своим делам. Кивали приветливо. Даже собаки не лаяли, а хвостами виляли.
Мы с Эллаей тоже усердно вертели головами. То ли времени у аборигенов было в избытке, то ли все они обладали исключительной тягой к творчеству, но по скамьям, ставням, калиткам в устрашающем количестве полз резной деревянный плющ, летали бесчисленные бабочки и птицы, скакали полчища, белок, оленей и волков. Наверное, во всем окрестном лесу столько не водится…
Возле дома, вопреки здешней традиции, в одно окно, зато украшенного флюгером с совой, старушка нетерпеливо заерзала, вознамерившись соскочит с повозки.
— Вот и прибыли! — бабка Елка проворно выскочила из повозки, не забыв про хворост. — Вы молодой господин, тут побудьте, нам посекретничать надо, по-женски…
Я не возражал. Только занес Илгу в горницу, мельком поразившись изобилию звериных шкур, которыми было выложено знахаркино гнездо. Причем, — я мог дать на отсечение любую руку, — в здешних краях такого зверья сроду не водилось.
Потом хозяйка выставила меня за дверь.
Солнце прочно уселось на вершины высоченных кедров, не желая скатываться вниз. Но если не поторопиться, то в путь придется отправиться в ночь… Я воровато глянул на затворенную дверь. А если уйти? Ну что или кто меня держит? Неудавшаяся убийца Илга? Или Эллая, которую я едва знаю?
Может, вот прямо сейчас и…
— А вы из города? — веснушчатый пацан плюхнулся рядом на скамью, посидел пару минут тихо, полируя ладонью загривок вырезанного на спинке медведя и, наконец, не выдержал.
— Можно сказать и так.
— А железные города под водой видели?
— Приходилось.
— Они точно железные?
— Не совсем…
Я вспомнил, как подводная лодка с силой оттолкнулась щупальцами и плавно погрузилась в чернильную тьму, освещая путь мощным фонарем на носу. И как снизу, вымытые из мрака холодным светом, поднялись изгрызенные остовы древних башен. Каменная плоть сходила с металлической арматуры, как гнилое мясо с костей.
— Правда, что их построили еще до начала мира?
— Ученые так думают.
— До Оборота?
— До того, как почти всю сушу затопило.
Грязный палец с заусенцами потянулся к приоткрытому рту. Отдернулся тут же, и пацан смущенно сделал вид, что намеревался почесать нос. Солидно пожевал губами и, тщательно сдерживая интерес, снова спросил:
— А верно, что…
Я попытался перехватить инициативу:
— Да что я тебе могу еще рассказать? Тут к вам, небось купцы забредают, да и сами ваши, наверное, ездят на другие острова.
— Что купцы! — веснушчатый пренебрежительно скривился. — Они слова лишнего не скажут. Приедут, шкуры или зверье заберут, и поминай, как звали.
— А кто же… — начал было я, но осекся, увидев, как улицу пересекает светленькая девочка, за которой бредет, потряхивая серебристой гривой, настоящий белый конь. Зверь заметно прихрамывал на заднюю ногу, но в целом выглядел отлично. И неуместно.
— Это Журка, — проследив за моим взглядом, обыденно представил веснушчатый то ли девочку, то ли лошадь.
Смотритель императорского заповедника, господин Яво Грифень, за каждую из десяти доверенных его опеке исконных лошадей без размышлений пожертвует головой. Потому что если с ними что-то случится, головы ему все равно не сносить. Ибо считается, что десять ныне здравствующих императорских лошадей — последние в мире.
А вот эту кто-нибудь учел в статистике?
У меня даже дыхание перехватило:
— Откуда он взялся?
— Живет с прошлого года, — пацан скучно сморщился, — оставили играть, сказали, что негодный.
— Кому «негодный»?
Ответа я не получил, потому что веснушчатый резво скатился