Но поцелуй длится всего мгновение, прежде чем Уинтер с силой отталкивает меня и отрывается от моих губ. Она тяжело дышит, но её лицо выглядит расстроенным, несмотря на то, что я почувствовал, как она прижалась ко мне, когда наши губы встретились.
— Что? — Спрашиваю я, озадаченный её реакцией, хотя и чувствую, как от неё волнами исходит желание.
— Ты не можешь просто так целовать людей. А что, если я этого не хочу? Я представляла себе это совсем не так. — Её щёки краснеют от гнева, и она отводит взгляд, смотрит на кровать, а затем на стену… куда угодно, лишь бы не встречаться со мной глазами.
На моём лице медленно появляется дерзкая ухмылка.
— Значит, ты представляла, как мы целуемся.
Лицо Уинтер становится такого же цвета, как её волосы, кожа краснеет до самых корней. Её гнев сменяется смущением, но я всё ещё слышу огонь в её голосе, когда она властно произносит:
— Я просто не уверена, что я из тех девушек, которые спят с такими парнями, как ты. — Она скрещивает руки на груди, продолжая избегать моего взгляда.
Во мне поднимается раздражение, сдавливая грудь и заставляя сжать кулаки, несмотря на то, что бинты больно врезаются в потрескавшиеся костяшки.
— И что же я за парень такой? Тот парень, который спасает девушку, которая ему нравится?
Она резко поворачивает голову в мою сторону и смотрит на меня сквозь густые ресницы, её зелёные глаза полны вызова.
— Тот, кто занимается сталкерством, байкер, — последнее слово она выплёвывает как оскорбление, и колкость проникает глубоко в душу.
Как она смеет смотреть на меня свысока? С тех пор как я спас ей жизнь, я только и делал, что проявлял к ней доброту, а она даже не знает, кто я такой и кто она сама. Меня бесит, что она по-прежнему считает меня ниже себя, хотя сама даже не знает своего места в мире. Мне хочется кричать, биться кулаками о стену, злиться из-за своего положения в жизни, которое, кажется, преследует меня повсюду. Грязь, собака, я для них ничто, я не стою и выеденного яйца, разве что могу быть наёмником, исполняющим желания богатых, самодовольных ублюдков, которые считают себя лучше меня.
Я так крепко сжимаю плечи Уинтер, что она вскрикивает от боли, и стаскиваю её с кровати. Я прижимаю её к стене. Она стоит передо мной обнажённая, в её глазах смесь вызова и страха, её идеальная грудь выставлена напоказ, а плечи прижаты к стене.
Я трусь о неё своим стояком и практически стону от сочетания облегчения и тупой боли от желания кончить и от того, что так долго сдерживался. Она издаёт стон, который звучит так, будто она возбуждена, несмотря на свой страх.
— Я мог бы овладеть тобой в любое время с тех пор, как нашёл тебя. Я мог бы взять тебя против твоей воли. — Я прижимаюсь к ней своим членом, чтобы доказать свою точку зрения, и это так приятно, что я практически готов кончить прямо сейчас. — Но я был добр к тебе, доставлял тебе удовольствие, приносил еду и одежду, всё, что тебе было нужно. Любой из здешних парней уже трахнул бы тебя во все дырки. — Я рычу, и от одной мысли о её дырочках у меня болезненно встаёт. Я хочу, чтобы эти сочные губы обхватили мой член. Я хочу войти в неё по самые яйца, а потом взять её в задницу, пока я ещё весь в её соках. Мой член пульсирует под молнией джинсов, и я чувствую, что вот-вот взорвусь.
С её губ срывается ещё один всхлип, а глаза наполняются слезами. Из уголка глаза скатывается одинокая слеза и катится по щеке. Мне неудобно, за её слёзы, они отчасти из-за меня, ведь это я заставил её плакать, и я отталкиваю её от себя, и она снова падает на кровать.
Прежде чем я скажу что-то, о чём потом пожалею, я распахиваю дверь и выхожу из комнаты. Свернув в коридор, я направляюсь в заднюю часть дома и нахожу пустую спальню. Я так переполнен сдерживаемым гневом и накопившейся спермой, что мне нужно расслабиться.
Я расстёгиваю и спускаю джинсы, а затем берусь за свой член. Сразу же почувствовав облегчение, я начинаю дрочить и стону. Закрыв глаза, я откидываю голову назад и веду рукой вверх и вниз по своему толстому стволу. Свободной рукой я массирую ноющие яйца. Я уже на грани из-за того напряжения, которое испытывал. Я представляю, как Уинтер лежит в ванне, широко раздвинув ноги, пока я ласкаю её истекающую соками киску, и знаю, что сейчас кончу.
Я думаю о том, какими шелковистыми были её влажные складочки под моими мозолистыми пальцами и как ей, похоже, нравилась грубость моих рук, несмотря на её нежную кожу. От желания взять её пожёстче у меня напрягаются мышцы. Готов поспорить, ей нравится жёсткий секс, судя по тому, как она реагирует на мою агрессию, как будто она не одобряет это, но не может не получать удовольствие. Она так возбудилась, когда я ласкал её, и хотя она делала вид, что злится из-за того, как я к ней прикасаюсь, и отталкивала мои руки, она ничего не говорила, пока я не довёл её до оргазма.
Как будто её тело знает, чего она хочет, лучше, чем разум. Может быть, это потому, что она потеряла память. Но я так не думаю. Я думаю, что она всю жизнь манипулировала людьми, чтобы получить желаемое, и ей это нравится. Наверное, ей нравилось быть дочерью Джека Ромеро, иметь власть над такими мужчинами, как я, дразнить нас, выставляя напоказ своё тело, чтобы мы чувствовали себя ничтожествами из-за того, что она никогда не будет нашей.
Нет, ей нравится играть в скромницу! Она возбуждается, когда заводит меня, а потом отказывает. Это бесит меня почти так же сильно, как заводит, и мой член становится ещё твёрже при мысли о том, как я накажу её за попытки играть со мной. И теперь, когда её отца нет, у Уинтер нет защиты, никто не помешает мне забрать то, что принадлежит мне. А Уинтер — моя. Я — последнее, что у неё есть в этом мире, кто не отверг её, не бросил в стороне и не оставил умирать. Она научится уважать меня.
Я стону, представляя, как привязываю её к кровати, задираю